Исторический клуб: 1703 год. Хроника года и его загадки - Исторический клуб

Перейти к содержимому

 
Страница 1 из 1
  • Вы не можете создать новую тему
  • Вы не можете ответить в тему

1703 год. Хроника года и его загадки Александр Матвеевич Шарымов

#1 Пользователь офлайн   Александр Кас 

  • Магистр Клуба
  • Перейти к галерее
  • Вставить ник
  • Цитировать
  • Раскрыть информацию
  • Группа: Админ
  • Сообщений: 11 715
  • Регистрация: 13 Март 11
  • История, политика, дача, спорт, туризм
  • Пол:
    Мужчина
  • ГородМосква

Отправлено 11 Апрель 2013 - 15:36

1703 год. Хроника года и его загадки
Александр Матвеевич Шарымов



РАЗДЕЛ 1
ЗАВОЕВАНИЕ НИЕНШАНЦА


I. До похода на Ниеншанц

Января в первый день, в лето от Христа тысяча семьсот третье, в столице — на Царицыном лугу в Замоскворечье напротив Кремля — догорали вечерние потешные огни. В темные москворецкие полыньи падали мерцающие цветные огоньки фейерверка. На них смотрели и сотни москвичей, которых не смог разогнать по домам жестокий мороз, и — с высокого крытого помоста, разделенного на две, мужскую и женскую, половины, — люди во главе с царем Петром, знакомые всей Московии...

Так начиналась хроника 1703 г., к изложению которой я сейчас и приступаю.

Изображение
Два транспаранта январского фейерверка 1703 г. Гравюры начала XVIII столетия.
На первом написано: «Фейерверк При взятии Нотебурха. В Москве в 1703 Генваря 1».
На втором: «Победа любит прилежание».


Итак, 1 января, в праздник Обрезания Господня и память святого Василия, на Царицыном лугу, что находился на месте нынешней площади Репина, дан был фейерверк в честь новолетия и взятия Орешка — Нотэборга — Шлиссельбурга.

Допуская мелкие ошибки в топонимике, голландский путешественник Корнелий де Бруин так описал его:

«В первый день нового, 1703 года сделаны были приготовления, необходимые для потешных огней, по случаю взятия Нотенбурга. Потешный огонь сожжен был на берегу Москвы-реки, позади Кремля, в месте, называемом „Царский луг“, с которого по старинному обычаю, в известный день в году приносилось сено (трава) в храмы. Огонь этот отличался от предшествовавшего только иносказательными изображениями» 1).

2 января в Москве вышел первый в 1703 г. и третий по счету номер «Ведомостей», открывшийся намеренной выдачей государственного военного секрета:

«На Москве вновь ныне пушек медных, гаубиц и мортир вылито 400. Те пушки ядром по 24, по 18 и по 12 фунтов... И меди ныне на Пушечном дворе, которая приготовлена к новому литью, больше 40 000 пуд лежит» 2).

В номере опубликована была самая свежая новость с театра военных действий — о событии от 22 декабря 1702 г.:

«Из Олонца пишут. Города Олонца поп Иван Окулов, собрав охотников пеших с тысячу человек, ходил за рубеж к свейской границе и разбил свейские Ругозенскую и Гиппонскую, и Сумерскую, и Керисурскую заставы. А на тех заставах шведов побил многое число и взял рейтарское знамя, барабаны и шпаги, фузей и лошадей довольно, а что взял запасов и пожитков он, поп, и теми удовольствовал солдат своих, а достальные пожитки и хлебные запасы, коих не мог забрать, все пожег. И Соловскую мызу сжег, и около Соловской пожег мызы, и деревни, дворов с тысячу, пожег же.
А на вышеписанных заставах, по сказке языков, которых взял, конницы шведской убито 8 человек, пехоты 400 человек; ушло их конницы 50 и пехоты 100 человек, а из попова войска только ранено солдат два человека» 3).

Позже токарь царя Андрей Нартов дополнил эти сведения:

«А как то неожидаемое происшествие дошло до сведения его царского величества, то государь фельдмаршалу Шереметеву сказал: „Слыхал ли кто такое диво, что поп учит духовных сынов: отворите врата купно в рай и в шведскую область!“ Пожаловал его величество попу двести рублей, красного сукна, с позументом рясу и золотую медаль и бывшим при том действии по хорошему русскому кафтану, по два рубля денег и по тесаку для обороны впредь, чтоб они его носили за свою службу.
Несколько лет после государь бывал в Олонце, пристал у сего попа в доме, который построить ему велел на казенные деньги» 4).

В рассказ «Ведомостей» и Нартова надо внести ясность. Об истории Окулова, начавшейся еще в 1702 г., историки Юрий Беспятых и Геннадий Коваленко пишут в книге «Карелия при Петре I»:

«Он принадлежал к православному духовенству занятого шведскими войсками Корельского уезда... Не случайно Иван Окулов бежал оттуда в Олонецкий уезд. Там он организовал партизанский отряд из „охотников“-добровольцев, среди которых, по всей видимости, были и карельские крестьяне, жившие по другую сторону границы. Вскоре отряд Окулова провел первую военную операцию против шведов и отбил у них несколько пушек. О действиях „охотников“... вести дошли и до царя.
Окулов был вызван в Москву 1... При отъезде из Москвы Окулову была выдана подорожная грамота на две подводы для доставки царских подарков до Олонца» 5).

В Олонце у Окулова начались, видимо, нелады с воеводой Барятинским — и поп явился к царю: тот осаждал Нотэборг, но 8 октября 1702 г. дал Окулову «Отпускной указ стольнику Олонецкому воеводе князю Семену Барятинскому о дозволении выходцу свейскому священнику Иоанну Окулову со всеми при нем будучими охотными людьми чинить над шведами воинский промысел». Князю велено было дать «вольность со всеми при нем [Окулове] будучими охотными людьми всех чинов... для их проведывания... И взятков с них збирать ни самому и никому другому не сметь» 2 6).

Окулов пошел в новый поход, завершил его к 22 декабря — и весть о новом успехе, достигнув Москвы перед Новым годом, успела (видимо, не без участия самого царя) попасть в первый номер «Ведомостей»...

Вскоре последовал новый «судостроительный» указ царя:

«Января в 13 день по именному указу великого государя велено к 6 фрегатам 3 в прибавку сделать в Новгороде 6 же фрегатов... 5 яхт... да 5 каг [малых одномачтовых судов]... всего фрегатов, яхт и каг 16» 7).

Морской историк Павел Кротов пишет по сему поводу:

«Этот указ был явно направлен на создание кораблей для Балтийского моря, но скромные размеры намеченного строительства не позволяют рассматривать его как первую кораблестроительную программу Балтийского флота.
Речь пока шла о создании флотилии, неспособной защитить даже невское устье» 8).

14 января указ этот дьяки Адмиралтейского приказа отправили в Воронеж, к адмиралтейцу Федору Апраксину...

15 января вышел третий выпуск «Ведомостей» этого года. Он интересен докатившимися до Москвы слухами, последовавшими вслед за падением Нотэборга.

Так, в ведомости из Риги от 18 ноября говорилось о сдаче Нотэборга (о том же сообщалось и в вести от 5 декабря из Гамбурга) и о сожжении Ниенштадта, что действительности соответствовало. Однако было там и такое сообщение:

«Сего часа здесь слава обносится, что москвичи Новой Шанец [Ниеншанц] приступом взяли, и они с 22 000 человек даже до полутора миль к Нарве пришли» 9).

Та же Рига дезинформировала и Амстердам своими вестями об имевшем якобы место разорении Нотэборга:

«Из Амстердама декабря в 11 день. С письмами из Риги от 24 прошлого ноября месяца пишут, что тамо из Нового Шанца и Нарвы ведомость пришла, что московские крепость Нотенбурх взорвали и все, еже им угодно было, вынув, опять домой возвратились» 10).
«Из Риги некоторые письма являют, что москвичи Выборг осадили, но большие письма из Кролевца уверяют, что они из замка Нотенбурга из пушек вынув, тот порохом взорвать велели, и под Нарву пришли» 11).

20 января цесарский резидент при московском дворе Оттон-Антон Плейер писал в Вену:

«Что же касается предстоящей кампании, то к ней ведутся большие и усердные приготовления, например, со всей России собирают 15 тысяч корабельных плотников для постройки кораблей, как можно предполагать, на Ладоге и в Шлиссельбурге.
А значит, будут продолжать военные действия на воде и на суше тем настойчивее, что все помыслы направлены на Ниеншанц» 12).

21 января Петр пишет в Голландию вице-адмиралу Корнелиусу Крейсу 4 (который наймет там на русскую службу таких известных в будущем лиц, как, впоследствии, генерал-адмирал Андрей Остерман и капитаны Витус Беринг, Питер Бредаль, Петр Сиверс, Вейбрант Шельтинга), завершая письмо о взятии Нотэборга примечательными словами:

«Надеемся: что тот же Всемогущий доброе окончание подаст и несовершенный наш штандарт совершить благоволит 5» 13).

Около 30 января царь пишет думному дьяку Андрею Виниусу, ведавшему делами артиллерии, о скорейшей подготовке к будущей кампании, настрого (и, надо отдать царю должное, достаточно провидчески) приказывая, чтобы все к походу на Ниеншанц было в порядке:

«Все по указу немедленно отпускать, дабы зараз, без всякого опоздания сего зимнего пути, на место поставить, которое после и с великим трудом исправить будет невозможно... И не так, как ныне: хватились бомб, а их нет» 14).

Когда в апреле в Шлиссельбурге царь выяснит, что «тут великая недовозка есть», он, по свидетельству Плейера, сгоряча велит повесить Виниуса (правда, потом простит его, но Виниус навсегда впадет в немилость)...

«Февраля в 1 день Капитан пошел на Воронеж» 15) —
зафиксировал «Юрнал» бомбардирской роты гвардейского Преображенского полка, капитаном которой был царь.

О том же сообщает в Вену и резидент Плейер:

«Его Царское Величество в сопровождении польского посла г. фон Кенигсека и прусского резидента, вместе со знатными русскими господами и с немногими немецкими офицерами уехал еще перед масленицей в Воронеж на строительство кораблей, однако все говорят, что через 2 или 3 недели он снова будет здесь и, как гласит всеобщая молва, тогда отправится в поход на Ниеншанц и, как здесь давно уже надеются, действительно начнет кампанию в пасхальную неделю; будут приложены все усилия к тому, чтобы не задерживаться там долго, а употребить время на более значительные дела. При отъезде царя его фаворит Александр уехал в свою губернию в Ингерманландию и в Нотебург, чтобы тем временем привести там все необходимые приготовления к кампании» 16).

3 февраля Петр I пишет в Шлиссельбург Александру Меншикову из села Становая Слобода. Село это лежало на берегу озера, образованного перегороженной плотиною речкой Становая Ряса. Там, вокруг построенного ранее Путевого дворца, сооружена была крепостца (по письму Петра — «город») в усадьбе, подаренной царем позднее Меншикову.

Это письмо интересно для нас и перечнем участников действа, и их ясно читаемым отношением к адресату, и тем, что праздник этот — своего рода репетиция будущих торжеств по поводу наименования и освящения Санкт-Петербурга (о чем мы непременно вспомним еще в свое время):

«Мейн Герц.
Мы по слову вашему здесь, слава Богу, веселились довольно, не оставя ни единого места. Город, по благословению Киевского 6, именовали 7 купно с болворками и воротами; о чем послал я чертеж при сем письме.
А при благословении пили: на 1 [воротах] вино, на 2 сек, на 3 ренское, на 4 пиво, на 5 мед, у ворот ренское; о чем довольно донесет доноситель сего письма. Все добро; только дай, дай, Боже! видеть вас в радости. Сам знаешь.
Из Оранибурха в 3 день февраля 1703. Последние ворота Воронежские свершили с великою радостию, поминая грядущие.
Извещение, иже быша на освящении сего града...»

http://gorchev.lib.r...s/Plan_O_P1.gif
Петр I. Собственноручный план крепостцы Ораниенбург, посланный 3 февраля 1703 г. в письме к Александру Меншикову.


В следующем далее списке много кличек, носимых их владетелями в петровском Всепьянейшем и всешутейшем соборе; они приводятся в кавычках вместе с расшифровкой в квадратных скобках: состав пирующих любопытен и характерен для выбора царя.

«„Ианикий, митрополит Киевский и Гадицкий“ [глава Монастырского приказа Иван Алексеевич Мусин-Пушкин];

„Гедеон архидиакон“ [любимый шут царя князь Юрий Федорович Шаховской];

„Питирим протодиакон“ [царь Петр];

„Зосима протодиакон Казанский“ [князь Михаил Федорович Жировой-Засекин];

От сердца выпил я сего дня много рюмок. Ренне [полковник Карл-Эвальд фон Ренне];

Алексей [Петрович] Измайлов [стольник];

Георг Иоганн фон Кейзерлинг [чрезвычайный посланник прусского короля];

Великий царь, придя в сей замок фаворита,
Сегодня освятил Оранинбурга форт.
И молим Бога мы: пусть замок сей хранит он
И славою его весь мир пребудет горд 8.

Генрих Лефорт [Андрей Лефорт, сын покойного друга царя];

Ав[раам] Кинсиус [голландский купец] желает всяческого благополучия Ораниенбургу;

Кенигсек [Фридерик Эрнст фон, посланник короля Польши и курфюрста Саксонии] — верный слуга. Александр всегда справедлив;

Бялозор [Михаил Кшиштоф] Резидент Великого княжества Литовского [уполномоченный князя Огинского];

Генри Стейлс [купец-англичанин] желает всяческих успехов моему патрону и его Ораниен Бургу;

Иван [Андреевич]Толстой [азовский воевода];

Александр [Васильевич] Кикин [бомбардир-корабел, мачт-макер, то есть специалист по мачтовому делу];

Семен [Львович] Нарышкин [двоюродный брат царя];

Ипат [Калинович] Муханов „Мунгалка“[писарь бомбардирской роты];

„Ян Бас“ [корабел Иван Михайлович Головин];

Корнелий де Бруин [голландский писатель, путешественник и художник];

„Сват“ Петелин [Алексей Иванович, каптенармус бомбардирской роты];

„Казначей“ и „Стрелец“ [две неустановленные фигуры];

Князь „Муде“ Гагарин [Матвей Петрович, строитель канала Дон-Волга];

Еким Волков [любимый карло царя]» 17).

Скольких среди этих людей ждет смерть уже в этом, 1703-м г.

4 февраля царь указал адмиралтейцу Апраксину:

«Корабельное строение Ивана Татищева 9 ведать в приказе Адмиралтейских дел тебе, адмиралтейцу Федору Матвеевичу с товарищи, и тому корабельному строению народ и все то строение из Новгородского приказа в приказ Адмиралтейский тебе, адмиралтейцу Федору Матвеевичу с товарищи, посланы сим указом» 18).

5 февраля Петр I прибыл в Воронеж — и прибыл, судя по только что процитированному указу, не с одной лишь идеей концентрации всего корабельного дела в одних руках (в руках Апраксина), но и с мыслью о кардинальном укрупнении этого дела.

Начинается общение царя с адмиралтейцем Федором Апраксиным, результатом которого стал чрезвычайно важный документ.

О его находке и содержании питерский морской историк Павел Кротов пишет в «Истории судостроения» следующее:

«Петр I, по всей видимости, во время совещаний с Ф. М. Апраксиным в Воронеже в феврале—марте пришел к выводу о необходимости строительства на Балтике сразу же более сильного, чем определялось указом от 13 января 1703 года, флота. Вероятно, тогда и была выработана кораблестроительная программа (выделено мной. — А.Ш.), по которой начал целенаправленно создаваться Балтийский флот.
Программный документ строительства Балтийского флота обнаружен среди бумаг в кабинете Петра Великого: это лист (без датировки), на котором в столбец приведена в следующем порядке численность судов различных классов —
„12 кораблей, 10 шняв, 3 флейта, 6 буеров, 1 буерс, 6 шмак, 10 шкут, 10 галер“ (РГАДА, Кабинет Петра I. Ф. 9, отд. I, д. 6, л. 1069).
Это не просто судовой список, а именно программа строительства, так как, во-первых, такого в точности состава Балтийский флот никогда не имел, а во-вторых, ход его строительства показывает, что вплоть до ноября 1707 года оно шло как раз по этому плану, хотя уже с лета — осени 1703 года в дополнение к нему было развернуто большое строительство более мелких, чем галеры, гребно-парусных судов — скампавей и бригантин» 19).

6 февраля Меншиков приезжает в Шлиссельбург и 9 февраля пишет царю:

«До приезду моего в Шлюсельбурх у 5 паузков дны сделаны и бока стали обивать тотчас.
Еще 5 паузков заложа, я поеду на Олонец для осмотра вырубки лесов и чаю, что на Олонце заложу при себе шмак, тоже и на Сясю поеду немедленно...
Лес готовят непрестанно. По приезде на Олонец Ивана Яковлевича 10 олончане не таковы стали быть, какову отписку ко мне писали: стали быть смирны и во всем послушны.
Михайло Щепотев 11 ходил к Канцам, взял в деревнях Шведов и Латышей 54 ч. да одного богатого мызника. Шведские драгуны выходили из Канец, но воротились без боя. Щепотев подошел на 100 сажен к Канцам, пальбы не было; наши зажгли в версте избу и множество собранного сена, чтобы выманить драгунов, но Шведы не выходили» 20).

Вскоре же Меншиков и оправился на речку Каному близ Свири, где будет заложена впоследствии так называемая Олонецкая верфь на Лодейной пристани.

А в Москве 9 февраля выходит пятый за этот год номер «Ведомостей». Он открывается таким сообщением:

«Из Олонца. Генваря в 23. В Олонецком уезде, в Файмогушской волости, в камне найдена медная руда, и той руды накопано с двести пуд. Да в том же Олонецком уезде, в Файмогушской волости, в каменной горе сыскана ж самородная медь и набрано ее многое число плитами, длиною по аршину, шириною по три четверти аршина и больше, толщиной в два вершка, весом по четыре и пять пуд. И по опытам, из той руды из самородной меди — медь самая добрая, красная» 21).

В этом же номере — вести из Ревеля, а через Ревель — и из Стокгольма о том, что московский царь вовсе не «разорил Орешек», а, направившись после взятия этой крепости в Новгород, оставил в ней 1 200 человек войска для ее обороны от шведов.

Неточности прежней информации начинают исправляться.

10 февраля Петр пишет Меншикову:

«По росписи твоей мало не все готово, только скудота в начальных людях и юлблоках; однако ж блоков на пять фрегат и на десять галиотов с Мухановым отпустим» 22).

15 февраля Меншиков прибывает на Сясьскую верфь из поездки на Каному.

16 февраля он вернулся с Сяси в Шлиссельбург.

Адмиралтеец Федор Апраксин отправил в этот день по указу царя от 4 февраля первую партию людей на Сясьскую верфь.

18 февраля Меншиков шлет царю отчет о поездке:

«Я ездил в Олонец и указ учинил: двух бурмистров за невысылку плотников бить на козле кнутом и сослать в Азов. А с Олонца для смотрения корабельного заводу был на Каноме. Имя Канома на реке на Свири, прозванием урочище Кама. Леса зело изрядные, не токмо что на шмаки, хотя и в 50 пушек на корабельное строение книсы [пни с толстым корнем] годятся, зело изрядные. Здесь всего вдоволь, есть и пить; только одного нет; если б не дело, уехал бы к вам: без вас зело скучно» 23).

19 февраля вышел шестой номер «Ведомостей».

В нем интересны вести об Орешке от 3 февраля из Лифляндии и Риги, в которых вновь опровергаются прежние неверные сведения о «разорении» Орешка:

«Из Лифляндии пишут... И то неправда писана, будто Орешек от них [москвичей] разорен, потому что в той крепости много людей они оставили со многими пушками, припасами воинскими и запасом» 24).

«Из Риги в нынешних листах пишут полученную весть из Ревеля, что царь московский Орешек крепко укрепил, и крепость во всем изрядно поправлять велел стены и башни, и с пушками 2 000 человек в крепости посадил, а 2 000 стоят при Лопи же. Дороговизна там в земле велика.
Остальные войска пошли в Новгород. Его царское величество, отпустя ратных людей осадных из Орешка, зело милосердно жаловал» 25).

Сведения об укреплении Шлисссельбурга подтверждает и такая — более поздняя, конечно, — запись в «Журнале или Поденной записке...» (первоначально — «Гистория Свейской войны») Макарова:

«По взятии той Шлюсенбургской крепости еще той же осенью оная укреплена новыми болверками кругом всего города, к которой работе приставлены были ради надзирания из знатных персон. А именно:
Адмирал и Канцлер Федор Алексеевич Головин.
Постельничий Гаврило Иванович Головкин.
Губернатор Александр Данилович Меншиков, которому сие Губернаторство дано при взятии Шлюсенбургской крепости.
Думный дворянин Никита [Моисеевич] Зотов.
Кравчий Кирило [Алексеевич] Нарышкин» 26).

Между прочим, опыт такого «надзирания» (и почти в том же составе, пополнив список лишь самим собой да Юрием Юрьевичем Трубецким взамен занятого делами Головина) царь Петр повторит и при сооружении Санктпетербургской крепости после ее заложения в мае этого года.

20 февраля адмиралтеец Федор Апраксин отправляет вторую партию людей из Воронежа на Сясьскую верфь.

21 февраля Апраксин шлет уехавшему на Дон из Воронежа царю отчет о своих посылках на Сясьскую верфь:

«По твоему государеву указу велено делать на корабли и на яхты, которые строят на реке Сясь, блоки и юнфоры. Для того дела отпустил я к милости твоей Тихона Лукина и велел ему о всем тебе, Государь, доложить. А о мастерстве его мастер подал свидетельство, что блокового и станового дела доволен, также и помпов делать умеет. Прикажи по милости своей ему немедленно ехать...» 27)

22 февраля генерал-фельдмаршал Борис Петрович Шереметев извещает царя о скором приезде посланника от князя Огинского из Польши, переговоры с которым будут идти уже после взятия Ниеншанца...

23 февраля Меншиков шлет царю из Шлиссельбурга любопытное письмо об условиях жизни на Неве этой зимою:

«А у нас в Шлюсельбурхе, милостию Божией, все здорово и твоим, государя моего, повелением все управляется. Только доношу: у нас морозы и снеги, и ветры великие; с великою трудностию из города выходим; против нашего воздуху у нас не так; у милости вашей тепло, а у нас превеликие морозы и великие ветры, и за ворота из города выходить невозможно...
Государь... поклонись от меня адмиралтейцу и другим, которые при милости твоей на Воронеже обретаются» 28).

25 февраля Меншиков в послании, характерном для его взаимоотношений с адресатом (оба — герои своего времени!), бранит Олонецкого коменданта и давнего сослуживца по бомбардирской роте Ивана Яковлева за неприсылку в Шлиссельбург карбасных мастеров, кузнецов, плотников и работников:

«Зело было я на милость вашу в высылке [их] великую надежду по вашему ко мне завещанию [обещанию] и люблению имел. Ныне уже ваше ко мне завещание так не состоялось и повеление мое не исполилось, как я у милости вашей был, многие мне отпуски на словах явили, а на деле ничего не предложили. Зело мне печально, что вы моего повеления не слушаете... и чините мне великую остановку.
Я о сем удивляюсь милости вашей, что мне так чините! Я на вас надеюсь, как на себя, вы, мои секретные друзья и любимые мною, не так поступаете, как мне угодно, и волю мою не творите... Впредь таких подзирательных слогов не обучайтесь ко мне писать, но тщитесь наше повеление исполнить...» 29)

26 февраля Федор Апраксин пишет из Воронежа судье Адмиралтейского приказа Григорию Племянникову:

«Сего февраля в 16 день и в 20 числах по именному указу Великого государя посланы с Воронежа из приказа Адмиралтейских дел на Сясьское устье офицеры[-англичане]: комендор Питер Лобек да поручик Идверт Лаин [Эдвард Лейн], штюрманов один, боцманов 3, боцманматов 9, матросов иноземцев 14 да русских 77, да с ними же посланы корабельные припасы всякие, блоки, юнфоры, фонари, часы песочные, компасы и проч. И как те офицеры с припасами к Москве придут... вели те припасы посылать с теми же офицеры и матросы на Сясьское устье без всякого замедления» 30).

Разумеется, большинство отсылаемых «на Сясьское устье» корабелов, морских офицеров и матросов, а также припасов будет вскоре же отправлено на новую Олонецкую верфь. Но пока ее не существует — и речь в переписке адмиралтейских служителей идет о верфи Сясьской.

28 февраля Шереметев писал царю Петру (еще из Москвы) о том, что по пути в Шлиссельбург заедет во Псков.

Письмо это любопытно тем, что в нем фельдмаршал обрисовывает целый спектр проблем, с которыми связана подготовка к предстоящему походу, а потому стоит его привести тут:

«К тому надлежащему походу что надобно пушек и всяких алтилерийских припасов и провиянту, и водных судов, о том я не сведом. Изволил ты сам мне сказать, будучи под Шлюсенбурхом, что изволишь Брюсу 12 приказать и как то надлежит, все изготовить, и для того был взят генерал Брюс и Гошка 13, а для запасов Емельян Украинцев 14; и я в том имею надежду, что вышепомянутое все будет управлено...
А без денег мне никакими мерами пробыть невозможно.
Нужные расходы: в алтилерию покупать железо, сталь; работникам, кузнецам, столярам, малярам и всяким работным людям поденный корм, угодья и всякие вседневные расходы; приезжим из за рубежа поденной же корм; взятому полону корм и на платье; прогонные деньги; на полковые обрядки, как телеги, хомуты, сани, косы, топоры; на барабаны, на кожи барабанные и на иные всякие полковые припасы; ныне же вновь делают медные трубки, в чем гранодиры фитиль носят, багинеты [штыки] кривые...» 31)

1 марта Александр Меншиков шлет царю из Шлиссельбурга ответ на его письмо о «наименовании» Ораниенбурга, сообщая и тут интересные подробности о жизни в Шлиссельбурге той поры и условиях нелегкого для непривычного человека зимования в суровом климате Приневья:

«Благодарствую вашей милости за наименование города и за то, что веселились в дому моем. Письмо от тебя, милостивого моего государя, прочел и, слышав от доносителя... веселился в Шлютельбурхе. Чертеж с наречением града и... писание Киевского и других видел...
А у нас, милостию Божьей, в городе все здорово...
Алтилерия к нам привезена в целости, только не довезено 6 пушек и те, сказывают, в близости; обручи с кругами все привезены, также и шерсть из Ладоги возят не по-большому, для того, в подводах чинится умедление...
10 паузков заложены все, и дны сделаны, и кривули поставлены: только за великими морозами огибать бока невозможно, а как погода будет добрее, будем огибать; и чаю, что вскоре сделаны будут.
А что милости твоей доносили и сказывали на Москве, что де лодки вытащены на берег, что вытащили 8, и другие 10; а по осмотрению моему явились на берегу только 3 лодки, а другие лодки не так, что на воде, и в воде все, и в них намерзло льду, и стояли по разным местам, от города в версте и больше. И по приказу моему, вырубя, вытащили на берег десятка с четыре и больше, а остальные, которые остались за рекою Черною, сыскав, прикажу таскать на берег, а как будет тепло, станем чинить.
А у нас здесь превеликие морозы и жестокие ветры, и из города с великою нуждою за ворота выходим, а иное и вытить не можно. А в хоромах, где живем, от великих морозов и превеликих бурь и ветров и от частого снегу с великою трудностью пребываем. А за жестокими ветрами и за погодою сию почту два дня не пущали, для того из города не выходили, и город был заперт и снегу выпало на два аршина» 32).

В тот же день Меншиков диктует (сам он ни одного послания никому своею рукою не написал; ему принадлежат только подписи под ними) письмо Олонецкому коменданту Ивану Яковлеву, благодаря за высылку плотников и работников (тот прореагировал на строгое внушение своего поручика от 25 февраля):

«...И за то ваше ко мне исправление любезный поклон вашей милости отсылаю и за свое здоровье по чарке горелки кушать повелеваю» 33).

Около 3 марта произошел инцидент с фельдмаршалом Борисом Петровичем Шереметевым, о котором историк Николай Павленко пишет в книге «Птенцы гнезда Петрова»:

«На пути из Москвы к театру военных действий с Шереметевым приключилось дорожное происшествие, красочно описанное им в цидулке к Федору Алексеевичу Головину...»

Вот фрагменты этого письма:

«...А мне внезапная было смерть учинилась.
Наехал я в Твери на матросов — едут с Воронежа 15. Извощик мой, который ехал у меня напереди, стал кричать, чтоб они уступили дорогу, и один матрос извощика дубиною начал бить.
А я послал ему денщика разговаривать. Вижю, что все пьяни. И они начали бить и стрелять. И пришли к моим саням, и меня из саней тащили. И я им сказывался, какой я человек. И один из них называл меня гунсхватом 16 и шельмой. И стрелял мне в груди ис пистоля... Явное милосердие Божие к мне явилось: без покаяния души не выняху грешныи — или пыжом была набита?
Отроду такого страху над собою не видел, где ни обретался против неприятеля. А ехал безлюдно, только четыре человека денщиков и четыре извощика...
А русские, которые с ними были, матросы и извощики, никто не вступился. А я им кричал, что вас перевешают, если вы меня дадите убить...
Сие истинно пишю, безо всякого притворства. А что лаен и руган и рубаху на мне драли — о том не упоминаю» 34).

Комментарий Павленко:

«Кто-то из корреспондентов Петра — может быть, тот же Ф[едор] А[лексеевич] Головин — известил его о случившемся. В письме Петра к фельдмаршалу есть такие слова:
„Слышал я, что некоторое зло учинил вам некоторой матрос, а кто именно и как было — не ведаю. Изволь меня о том уведомить“ 35).
Не подлежит сомнению, что Петр имел в виду случай, о котором шла речь выше. Письмо царь отправил из Шлиссельбурга 20 марта 1703 г.» 36).

6 марта канцлер Головин издал указ о группе художников-граверов и печатников, впоследствии получившей наименование Походной гравировальной мастерской 1703–1704 гг.:

«В нынешнем 1703-м году марта в 6-м числе по указу великого государя и по приказу боярина Феодора Алексеевича Головина с товарыщи велено послать из Оружейнык палаты в Шлюссельбург грыдорованного [гравировального] дела мастера Петра Пикарда 17, да с ним того же дела ученика Петра Бунина для грыдорования всяких во прилучении его, великого государя, дел» 37).

Тогда же Петру Бунину выдается «жалованья на подъем 2 рубля с роспискою».

10 марта из Воронежа в Москву вернулся царь Петр — и в тот же день отправил в Шлиссельбург обоз, с которым повезли на Неву царевича Алексея.

Около 10 марта Меншиков завершает военный поход по Неве и Карельскому перешейку — и доносит о нем царю (в позднем списке этого письма ошибка: надо «12-го дня», а не «21-го»:

«Марта 21-го дня нынешнего 1703 года писал к великому государю Шлютельбургский губернатор Александр Данилович Меншиков, что он по его, великого государя, указу посылал из полку своего в неприятельскую Свейскую землю к Канцам ратных людей для воинского промыслу. И у Канец на отводном карауле взяв в полон капрала, шли в те места, в которых стояли неприятельские два полка, драгунский да рейтарский.
И шли из города три дни до деревни, именуемой Тягола, которая стоит у озера Волоколамского 18; расстоянием та деревня от Шлютенбурха 95 верст, а от Корелы 36 верст. И в том походе многих неприятельских людей побрали.
А до того урочища был он, губернатор, сам. А с того урочища — до мызы Ралгулы 19, и в той мызе побили неприятельских драгунов человек с 200. Да из той же мызы посылан Иван Бахметев с низовыми ратными людьми до мызы Келва.
И в вышепомянутых походах взяли в плен капитана Паткуля — того Паткуля, которой был в Москве 20, племянника, — порутчика, двух прапорщиков, двух торговых иноземцев, двух капралов, 8 человек драгунов, барабанщика, 3 барабана, капитанского человека, мызникова прикащика. А Швецкие начальные люди и драгуны, которые стояли в вышепомянутых мызах на станции, побежали в Корелу, и на побеге многих неприятельских начальных людей и драгунов побили.
И в вышепомянутых мызах те ратные люди зело довольно лошадей и скотины, и запасов побрали, елико могли везть, а остальной, который за их удовольствием остался, хлеб в житницах пожгли. А мызы и кирки, и деревни все целы, не сжены.
А кроме вышепомянутых взятых людей Шведов, Латышей мужеска и женскова полу в полон взято с 2 000 человек, и купить было в Шлютенбурхе некому. И повезли полон продавать в Ладогу. И те полоненные Шведы посланы к Москве.
А великого государя ратные люди, милостью Божией, все в целости» 38).

Надо, правда, заметить, что в десятом номере «Ведомостей» за 1703 г., от 22 марта, поместили известие об этом походе, помеченное 19-м марта, которое было и немногословнее и скромнее:

«Из Шлютенбурга. Господин губернатор ходил в неприятельские мызы, отстоящие от Шлютенбурга на 95 верст, а от Корелы 36. И там победу одержал над неприятелем изрядну, в разных мызах побито с 200 человек неприятельских людей. Да в полон взято 21 человек офицеров, а кроме того простых шведов мужеска полу и женска 1200 в полон же взято, и на побеге их побито довольно, а наши ратные люди лошадьми, скотиною и запасами вельми удоволились, и остальные запасы пожгли, а сами за Божиею помощью в целости» 39).

15 марта царь, побеседовав накануне с прибывшим французским посланником Жан-Казимиром де Балюзом, приказал выдать Походной гравировальной мастерской восемь подвод, три медные доски, крепкую водку для травления меди, свечи, смолу, кисти и гвозди.

«Против 15 Капитан пошел с Москвы в Шлиссенбурх» 40), —
эта запись в бомбардирском «Юрнале» означала, что в ночь с 15 на 16 марта царь Петр с сопровождающими лицами покинул Москву, и тем самым начался долгожданный поход 1703 г. на Ниеншанц.

Изображение
Адриан Схонебек и ученики. Фрагмент офорта 1705 г. «Усадьба Федора Алексеевича Головина». Некоторые исследователи полагают, что эта сцена воспроизводит отъезд царя Петра I на Ингерманландский фронт 16 марта 1703 г. Правда, погода на офорте не совсем мартовская.


_______________
1 Вероятно, еще до отъезда Петра в Архангельск.
2 В этом, видимо, и была суть конфликта Окулова с воеводой.
3 Уже строившимся с прошлого года на Сясьской верфи.
4 Немногие знают, что Корнелиуса Крейса, родившегося 4 июня 1657 г. в норвежском городе Ставангере, откуда он пошел на службу в голландский, а затем и в русский флоты, в юности звали Ниельсом Улюфсеном, или Нильсом Ольсеном.
5 Выделено мной; Петр имеет в виду, что в лапах и на крыльях у российского орла с царского штандарта были карты трех морей: Белого, Азовского и Каспийского, а теперь, с ожидаемым взятием Ниеншанца, прибавится и Балтийское: это и было символично совершено во время фейерверка 1 января 1704 г. в Москве.
6 Расшифровка прозвищ — ниже.
7 Крепостца получила имя Ораниенбурга: имя, которое Меншиков частично повторит и в наименовании Ораниенбаума, пригороде будущего Питера; ныне Ораниенбург — это город Чаплыгин Липецкой области.
8 Перевод стихов Кейзерлинга — мой. — А.Ш.
9 Шести фрегатов, строившихся на Сясьской верфи.
10 То есть Ивана Яковлевича Яковлева, бомбардира и Олонецкого коменданта.
11 Михайла Иванович Щепотев, урядник бомбардирской роты, строитель «Государевой дороги».
12 Якову Вилимовичу Брюсу, новгородскому губернатору, ведавшему и артиллерийскими делами.
13 Артиллерийский полковник Иоганн Гошке.
14 Думный дьяк Емельян Игнатьевич Украинцев.
15 Судя по всему, это была партия Лобека и Лейна, отправленная Апраксиным 20 февраля из Воронежа.
16 От нем. «Hundsfott» — «каналья».
17 То есть приехавшего в Москву в конце 1702 г. голландского гравера Питера Пикарта, пасынка работавшего в Оружейной палате гравера Адриана Схонебека.
18 Видимо, это — деревня Тайпола, она же — Волочек Сванский по Окладной книге 1500 г., в которой, впрочем, есть и деревня Тенгола, неизвестно где находившаяся; Тайпола стояла у Сувантского, ныне — Суходольского озера.
19 А это, вероятно, деревня Раутис неподалеку от Тайпалы, но, может быть, и Рагола из Окладной книги 1500 г. с неустановленным местоположением.
20 То есть Иоганна Рейнгольда фон Паткуля.



II. Поход на Ниеншанц

Резидент Плейер сообщал 18 марта в Вену:

«10 марта Его Царское Величество возвратился из Воронежа, пробыл здесь только 8 дней и после этого уехал в Новгород, а оттуда в Нотебург, куда ежедневно прибывают отсюда, из Воронежа и из Казани 100 завербованных русских матросов, вместе с которыми должны служить и немцы...
Сегодня вслед за царем отправляется первый министр 1» 41).

С отъездом царя в поход связана одна любопытная история.

17 марта Петр писал в Москву Федору Апраксину:

«Min her Admiraliteic Her.
Я как поехал от вас не знаю: понеже был зело удоволен Бахусовым даром; того для всех прошу: если какую кому нанес досаду, прощения, а паче от тех, которые при прощании были; да и не памятует всяк сей случай.
Что же о здешнем, извествую, что на дороге вчерась, не доезжая Валдай, получил какую радостную ведомость от господина поручика нашего 2; ...самое то письмо, ради уверения, посылаю к вашей милости, прося, дабы ваша милость их величеству 3 и прочим господам сие объявити изволил...» 42)

Тут надо пояснить: на прощальном пиршестве в московском доме Апраксина царь, судя по письму Балюза, отправленному в Париж 28 ноября, разгневанный на резидента Голландских Штатов в России Генриха (москвичи звали его Андреем Яковлевичем) ван дер Гульста, «выразил свое раздражение ударом кулака и несколькими ударами шпаги плашмя» 43).

Это косвенно подтверждает и ответное послание Федора Апраксина царю от 24 марта:

«Сего марта в 20 день... получил я от тебя, государя, письмо милостивое, в котором изволил написать, упоминая отшествие твое от нас...
Того ж дни был я в Немецкой слободе, призвав конпанию нашю на двор к господину Любсу 4; при том был господин Кенихсек 5 и господин Кейзерлин 6: и, благодаря Бога за твое, государево, здоровье и трудителей твоих, веселились.
И отозвав господина ван-дер-Гульста 7 и других, кои при отъезде твоем были, сказал им милость твою, что изволил ко мне писать, милосердуя, чтоб оставили, кому какая аще и противность нанесена... а они сказывают, что тово часу не все помнят.
И сего, государь, господин ван-дер-Гульст и другие нашей кунпании были у меня и вручили письма с прошением, чтоб послать до милости твоей...» 44)

* * *

«В 19 день [апреля царь] приехал в Шлюсенбурх» 45), —
засвидетельствовал «Юрнал» бомбардирской роты...

В тот же день Петр послал письмо Шереметеву:

«Min Her. Как сие вам вручится, изволь немедленно, как возможно, прислать сюда мастера, который затрубливает запалы у пушек 8 и со всею снастью, о чем и паки, повторяя, прошу, а для сего послал я денщика своего Прошку 9...»

А Меншиков продиктовал командирскую приписку:

«Низовые полки извольте отпустить сюда все, чтобы они стали здесь в 13 день апреля, а суда им готовы; здесь им дело не малое, о чем сам вам доложу, как увижусь» 46).

Вслед за тем Меншиков, видимо, сразу отправился с инспекционной поездкой на Свирь на Олонецкую верфь.

Вероятно, в тот же самый день Петр послал в Москву раздраженное письмо «князю-кесарю» Федору Юрьевичу Ромодановскому:

«Siir. Извествую, что здесь великая недовозка алтилерии есть: чему посылаем роспись, из которых самых нужных не довезено 3033 бонбов 3-х пудовых, трубок 7978, дроби и фитилю ни фунта, лопаток и кирок железных самое малое число; а паче всего мастер, который затрублевает запалы у пушек [Филипп Шпекла] по сей час не прислан, отчего прошлогодские пушки ни одна в походе не годна будет, без чего и начинать нельзя; о чем я сам многожды говорил Виниусу, который отпотчивал меня Московским тотчасом. О чем изволь его допросить: для чего так делается такое главное дело с таким небрежением, которое тысячи его голов дороже? Изволь, как можно исправлять...
Из аптеки ни золотника лекарств не прислано (того для принуждены будем мы тех лечить, которые то презирают). Изволь, не мешкав, прислать, также по сей росписи дополнить; да прикажи всех лекарей, которые ныне приехали вновь, также и старые, кои без дела, прислать к нам не медля» 47).

Письмо это станет причиной многодневного расследования, которое князь Федор Юрьевич проведет в подведомственном ему недоброй и страшной славы Преображенском приказе, чинившем дознания по «слову и делу» государеву.

Уже 20 марта Петр более спокойным и деловитым тоном пишет Шереметеву:

«Здесь, слава Богу, все готово и слишком трудами начальника здешнего 10 к вашему приезду и будущему начинанию» 48).

Изображение
Мастерская Петера Пикарта. Иллюстрация к книге «Новое голландское корабельное строение» К. Алларда. 1709.


22 марта Шереметев выступил из Пскова, направляясь к Шлиссельбургу через Новгород.

Царь в этот день пишет в Ладогу тамошнему воеводе Петру Апраксину, приказывая немедленно вынуть из воды, починить и проконопатить суда, необходимые к походу.

24 марта состоялось событие, о котором в «Книге корабельного строения на Олонецкой верфи» записано:

«В нынешнем 1703 году марта в 24 по указу великого государя царя и великого князя Петра Алексеевича Всея великия и малыя и белыя России самодержца по приказу губернатора Александра Даниловича Меншикова заложены суда на реке Свири на Олонецком верфу — карабль Штандарт... Галиот Почт... буер Вельком званием флейт... буер Бир Драгерс... буер Веин Драгор... буер Зав Драгаль... буер Зов Драгаль... шмак Корн Шхерн... шмак Гут Драгор... Галиот Соль» 49).

Об этом событии Павел Кротов пишет в «Истории судостроения»:

«С основанием Олонецкой верфи сразу начали строить 28-пушечный фрегат, получивший при спуске на воду название „Штандарт“, и четыре буера, носившие впоследствии шуточные голландские названия „Бир-драгер“ (разносчик пива), „Вейн-драгер“ (виночерпий), „Гельд-сак“ (денежный мешок) и „Соут-драгель“ (возчик соли). Тогда же... заложили флейт, названный при спуске на воду „Вельком“ (добро пожаловать) в честь приехавшего в тот день на верфь А[лександра] Д[аниловича] Меншикова, шмаки „Гут-драгер“ (доброноситель), „Корн-шхерн“ (сжатый хлеб) и не указанные в программе февраля—марта 1703 года галиоты „Соль“, „Курьер“ и почт-галиот.
На Сяси в марте—апреле 1703 года начали строить шесть шмаков, несколько позднее флейт „Патриарх“ и буеры „Люстих“ (веселый) и „Ик гебе гевест“ (я владею провинцией).
Так начиналось строительство Балтийского флота России» 50).

В этот же день Походная гравировальная мастерская, получив все подъемные, выехала в Шлиссельбург, о чем Владимир Макаров пишет в статье «Из истории Петровской гравюры»:

«Пикарт и Бунин выехали из Москвы 24 марта 1703 г.
Путь их лежал через Тверь и Новгород» 51).

25 марта Шереметев, между прочим, пишет царю:

«Суда, которые по твоему указу делают на Поле [Пале] реке, на которых быть трем полкам низовым на озере Ладожском для промыслу в Кореле... делают. И послал ко мне строитель тех судов, Трофим Киселев, на то строение [просьбу] о деньгах; и я, заняв в Новегороде 2 000 рублев, послал...
Другие струги, которые на Луге реке делают, и я об них приказал Якову Брюсу всякими мерами спешить; и велел я Андрею Шарфу, который стоит с полком у того урочища для провиантов, чтоб он чинил всяческое вспоможение в работе тех стругов» 52).

А царь в тот же день отдал приказ стоявшему в Новгороде генералу Аниките Ивановичу Репнину:

«Мин Хер Генерал. Изволь, ваша милость, со всеми полками быть сюда в конце Фоминой недели 11 непременно; и буде подводы будут довольно, чтоб печеного хлеба взять на две недели» 53).

28 марта, в Пасху, Шереметев писал царю:

«Денщика твоего Прокофья того ж часу с письмом отпустил во Псков для того мастера, о котором ты изволил, государь, писать, и велел тотчас к тебе, государю, отвесть со снастьми, какие у него есть 12» 54).

31 марта Петр приказывает Петру Апраксину:

«Her Воевода. как сие письмо получишь, пришли немедленно нижеписанные полки (ради грузки и прочих нужд): Купоров 13, Бильсов 14, Стрекалов 15, и отпусти их так, чтоб им уж не ходить на Ладогу для приготовления, но отсюдова и в поход, при которых было бы и хлеба на две недели до походу» 55).

В тот же день и Меншиков шлет приказ Ивану Яковлеву:

«Для литья пушек и иных припасов, о коих тебе в Шлютенбурхе приказал сделать, и для осмотрения того всего и для отдачи денег посылай неотменно Кузьму Хрисанфова... и вели те бомбы и пушки присылать неоплошно вешним водным путем вскоре» 56).

В начале апреля Походная гравировальная мастерская в составе Питера Пикарта и Павла Бунина прибыла из Москвы в Шлиссельбург...

1 апреля Петру на его письмо ответил Шереметев из Новгорода, который поразил царя своей просьбой — «прислать указ» о надобности выступления в поход к Шлиссельбургу. Помимо того, фельдмаршал писал о готовности трехсот судов на реке Пале к 17 апреля и наличии у него пяти полков: Тихона Гундертмарка (состоявшего вообще-то в дивизии Петра Апраксина), подполковника Кара (имя его я установить не смог), Федота Толбухина, Андрея Шарфа и бывшего Тыртовского полка...

Писал в этот день царю и генерал Аникита Репнин:

«По твоему, государь, указу с полками во всякой готовности... И господина генерала маеора [Ивана Ивановича Чамберса] с его командою и своих несколько отпущу конечно апреля в 4 день. И сам побреду наспех...» 57)

«Апреля во 2 день. Адмирал приехал» 58) —
запись в «Юрнале» означала: в Шлиссельбург прибыл генерал-адмирал Головин...

Петр Апраксин отвечал в этот день царю на его приказ:

«По указу твоему полки Куперов, Бильсов и Стрекалова пришлю тотчас; хлеба на 2 недели несут на себе; а подвод негде взять за 100 верст. Осталось у меня 3 полка солдатских; больных много; здоровых всего с 2 000. Не кем исправить суда» 59).

4 апреля царь одобрил намерение Петра Апраксина о посылке самим им намеченных полков:

«Зело они нужны здесь. Работных тысячи полторы возьми для судовой починки, а в подводах, чаю, нужды не будет и алтилерии здесь полевой довольно и прочих припасов» 60).

4 же апреля Преображенский и Семеновский гвардейские полки выступили в поход из Новгорода к Ладоге, о чем Аникита Репнин докладывал царю из Новгорода:

«Сего числа отпустил к Ладоге с генералом маеором Чамберсом полки Преображенский с Семеновским, Горданов 16, Гулицов 17 и утром рано пойду сам и с собою возьму три полка: Дедютов 18, Дромонтов 19 и Буковина 20, а остальные полки будут скоро с генералом маеором [Александром] Шарфом» 61).

Вскоре Репнин, однако, несколько изменит режим выхода полков.

Александр Меншиков в тот же день выслал из Шлиссельбурга Ивану Яковлеву письмо, достаточно ясно свидетельствующее, между прочим, о трудностях в Озерном крае с набором рабочей силы во все первые годы существования корабельных верфей и, позднее, сактпетербургского строительства:

«По двум вашим отпискам у олонецких стрельцов, у Игнатия Бурного, Алексея Мелентьева, принято в Шлюсенбурх работников на лицо 222 человека и против отписок ваших не явилось 154 человека, в том числе в отпуску 28, больных осталось на судне 22, умерших 1, с дороги бежало 103 человека...
Прикажите для тех беглых работников в поиск послать нарочно наскоро, и сыскав, пришлите ко мне в Шлютельбурх за крепким караулом, а иных у себя оставьте, и кого пошлете ко мне, пишите» 62).


5 апреля Петр Апраксин отпустил в поход к Шлиссельбургу полки Бильса, Купера и Стрекалова.

6 апреля Петр I нетерпеливо пишет генерал-фельдмаршалу Шереметеву, отвечая на его первоапрельскую просьбу прислать приказ о выступлении в поход:

«По самой первой воде всем быть, не мешкав, обоим полкам сюда... Здесь, за помощию Божией, все готово, и больше не могу писать, только что время, время, время, и чтоб не дать предварить неприятелю нас, о чем тужить будем после...
Зело дивно, что так долго малые суда делают, знать, что не радеют... Пушкарям здесь зело нужно, изволь изо Пскова треть прислать, сколько возможно скорее» 63).

В этот день в Москве Федор Юрьевич Ромодановский начинает в Преображенском приказе строгий розыск над дьяком Андреем Виниусом, доктором Иоганном фон Термонтом, аптекарями Иваном Левкиным, Кристианом Эхлером и Петром Пилем, полковником Иоганном Гошке и артиллерийским дьяком Ларионом Протасьевым, а также другими лицами по поводу недовозки артиллерии и недопоставки медикаментов и лекарей в Шлиссельбург.

Петр Апраксин шлет в этот день царю письмо о сооружении стругов, а в его росписи судам значится, что сделано было «стругов больших, плоскодонных и остродонных, карбасов, полукарбасов, лодок и водовиков, яхт, стружков малых с чуланом [кормовой надстройкой], лодок с балясами, паромов, стружков казачьих, судно малое государя царевича и бот Швецкий — всего 359 судов. Да ветхих 147 судов» 64).

А Яков Вилимович Брюс тогда же пишет царю о сборе 808 вместо намеченных 800 подвод для гвардейских полков:

«Пошли... отсель те полки сухим путем апреля 4-го числа. А водою запас и больные пойдут сего числа» 65).

В тот день по Волхову в Шлиссельбург отправили на стругах двухнедельный запас хлеба для армии.

7 апреля из Новгорода вышли в поход на Ниеншанц пять полков генеральства Аникиты Репнина: полковников фон Буковена, Гордона, Гулица, Дедюта и не упоминавшегося ранее полковника Дениса Девгерина.

8 апреля генерал Аникита Репнин сообщает с похода царю Петру в Шлиссельбург:

«По указу твоему сего месяца апреля в 4-ый день отпустили из Нова города генерала маеора Чамберса с Преображенским и Семеновским полками на подводах, а подводы, государь, по указу твоему давал им губернатор Брюс. Да им же дано 12 стругов для нынешнего нужного пути под запас, и велел итти немедленно...
Вчерашнего дни отпустил Генеральства своего пять полков, Гордонов, Гулицов, Дедютов, Девгеринов, Буковенов берегом с котомками, а подвод им не дано для того, что более нет. А достальные, государь, полки отпущу також конечно ныне и, отпустя их, сам поеду, а скорее того истинно собраться было невозможно» 66).

9 апреля в Шлиссельбурге, переплывая через Неву, утонул доктор Готфрид Клемм — данцигский немец на русской службе, бывший лейб-медик при царевиче Алексее.

Федор Ромодановский шлет в этот день из Москвы в Шлиссельбург лекарства с аптекарем Иваном Левкиным.

10 апреля царь Петр сообщает из Шлиссельбурга в Москву «военному министру» Тихону Никитичу Стрешневу:


«Min Her. Ныне у нас нещастливый случай нам зело печальным учинился: вчерашнего дня доктор Лейм [Клемм], едучи чрез реку, утонул. Того для нужен доктор; как возможно нам скорее пришлите Быдлу 21 с провожатым, который бы понуждал [помогал] в дороге, также и Термонта 22, хотя и не скоро, только б конечно ехал, также лекаря Яна Говия 23 и иных, которые без дела там или не у дела нужнова» 67).

О том же Петр извещает и Эндрю Стейлса, прося его приискать замену в Лондоне через брата.

Генерал-майор Иван Чамберс пишет царю в тот день с пути, живописуя будни пешего похода своей армии:

«Сего апреля 9 числа солдата Ивана Турченина 24 с письмом встретил я, не доходя деревни Тушина Острова 25, и того ж числа с Преображенским полком [через] болоты перебрался с великим трудом.
Апреля ж, государь, 10 числа пришел с полком к реке Тигати 26, и на той реке перевозу нет, и я велел плоты делать и, чаю... что, сделав плоты, переберусь через реку с полком того ж числа... А князь Михаил Михайлович [Голицын] идет с Семеновским полком позади Преображенского полку в близости.
А дорогою, государь, идти нам зело трудно, потому что воды и грязи великие, однако ж, с Божией помощью, пойду, сколь скоро могу» 68).

Князь Федор Ромодановский шлет в этот день из Москвы в Шлиссельбург недостающие артиллерийские припасы.

11 апреля — конец Фоминой недели.

В Шлиссельбурге — событие, отмеченное бомбардирским «Юрналом»:

«В 11 д. Спустили яхту» 69).

О строительстве каких-либо собственных судов в Шлиссельбурге нам ничего неизвестно. Не исключено, что яхта эта была одним из шведских судов, захваченных по взятии Нотэборга и сильно порубленных солдатами-семеновцами.

Вероятно, именно одну из таких яхт и сумели восстановить к 11 апреля (позже она приведена была на Неву вместе с отремонтированной к тому времени в Шлиссельбурге же шведской шнявой «Астрильд»; об этом — ниже, при рассмотрении рукописи «О зачатии и здании царствующего града Санктпетербурга»).

Произошло в этот день и еще одно — уже более печальное — событие, «Юрналом» не отмеченное; после празднества в Неве по случаю спуска упомянутой яхты утонули два человека: посланник Августа II генерал-адьютант Фридерик Эрнст фон Кенигсек и каптенармус бомбардирской роты Алексей Петелин.

О смерти Кенигсека некоторое время спустя сообщит в очередном письме в Вену австрийский резидент Плейер:

«Вместе с первым министром [Головиным] уехал к Его Царскому Величеству в Нотебург, теперь называемый Шлиссельбургом, польский посол г. фон Кенигсек.

Недалеко оттуда строятся корабли, которые этим летом должны отправиться в Ниеншанц и в Остзее 27.
После прибытия Его Царского Величества и других господ было спущено на воду одно из этих судов — быстроходный корабль [яхта], после чего до поздней ночи пили вино и кричали «виват», и наконец каждый в темноте вернулся на свою квартиру.
При этом однако с г. польским послом произошло несчастье: его штурман напился пьян, посол также был не слишком трезв, и они наехали ночью на лежащий на воде якорный канат другого корабля, опрокинулись, и посол, а вместе с ним и еще несколько человек утонули 28, и тела их пока не нашли» 70).

Последнее обстоятельство немаловажно, ибо тело Кенигсека, судя по более позднему сообщению «Ведомостей», так, в конце концов, и не было разыскано.

А это обстоятельство полностью опровергает позднейшие домыслы 1730-х гг. некой придворной дамы, которая поведала в Москве жене английского резидента леди Рондо о том, что на выловленном теле Кенигсека были, якобы, найдены некие документы, уличавшие в неверности фаворитку царя Петра — Анну Монс, что и послужило причиной ее падения. Причина сия, как читатель сможет узнать из последнего раздела этой книги, заключалась совсем в другом. Однако рассказ, изложенный леди Рондо, послужил основой «шибко романтического», но абсолютно не соответствующего исторически достоверным фактам эпизода, вошедшего и в роман Алексея Толстого «Петр Первый», и в снятую по нему киноленту Сергея Герасимова...

13 апреля генерал-фельдмаршал Борис Петрович Шереметев прибыл в Шлиссельбург, что зафиксировал «Юрнал»:

«В 13 день. Фельдмаршал приехал» 71).

Генерал Репнин сообщает царю с похода:

«Преображенский и Семеновский полки идут впереди меня, а я с первыми своего генеральства двумя полками сего числа пришел в деревню Шалгино 29, до Ладоги за 40 верст.
А остальные, государь, полки идут один за одним. И мешкота, государь, великая, чинится за великими грязями и за частыми переправами, и на мелких речках за водопольем делаем плоты. А тяжестей, государь, воистину нет никаких: идем без телег, и идем с великим поспешением, а запас солдаты несут на себе» 72).

— В Ладогу явился генерал-майор Иван Чамберс.

14 апреля гвардейские полки прибыли в Ладогу, и Чамберс пишет об этом царю в Шлиссельбург:

«Преображенский и Семеновский полки в Ладогу пришли сего ж апреля 14 числа и, передневав, в тех полках пересмотрю больных солдат и которым идти будет невозможно, оставлю в Ладоге, а с полками пойду в Шлюсельбурх с поспешением, сколь скоро смогу, в конце 15 числа» 73).

«Юрнал»: «В 16 день [апреля]. На суда грузили алтилерию» 74).

Ниеншанцкий поход вступал в заключительную фазу.

Царь писал в этот день Петру Апраксину:

«Her Voevoda. Как скоро сие письмо получишь, тотчас всех работных пришли сюда и с их начальниками, вместо их такое же число возьми у Львова 30, для уверения письмо сие пошли к нему» 75).

17 апреля Петр писал в Воронеж Федору Апраксину:

«Здесь все изрядно милостию Божьею; только зело несчастливый случай учинился за грехи мои 31: перво доктор Клем, а потом Кенисек (который уже принял службу нашу) и Петелин утонули незапно. И так, вместо радости, плач: но буди воля Вышнего и судеб Его!» 76).

В тот же день Меншиков разразился очередным посланием к Яковлеву:

«Как сие письмо до милости вашей придет, прикажи делать вместо буеров шмаки с усердием, а буера оставить до указу, а корабль и галиот и шмаки по росписи строить с великим поспешением, а парусные полотна и веревки и иные припасы и краски присланы будут к вам на ваших судах, на которых привезены будут бомбы и иные припасы от вас, и те бомбы и съестные запасы присылай немедленно, у нас в них великая нужда.
...А солдаты с Москвы на Олонец с начальными людьми и с ружьем отпущены апреля 2 числа, и на тех солдат жалованье на весь год с Москвы отпущено ж. И городским плотникам... кормовых денег давай по 2 алтына на день... как бы им можно сытым быть. А живность: быки, бараны, куры и все припасы [шли] ко мне немедленно. И о строении корабельном и о всем пиши ко мне по все недели непременно...
Олонецких работников многое числа в высылке в Шлютельбурх не явилось... А ныне олонецкие ж работники из Шлютельбурха с работы бегают непрестанно, а хлеб им и кормовые деньги дают по все без задержки, а бегут невемо от чего.
Прикажите по прежним и по сему моему письму, тех беглых работников сыскав, прислать в Шлютенбурх за крепким караулом, оковав» 77).

18 апреля в бомбардирском «Юрнале» появляется запись:

«В 18 день. Было освящение церкви и полки наши [Преображенский и Семеновский] пришли. Был фейерверк» 78).

Царь в этот день писал в Москву Стрешневу, требуя присылки новых солдат.

Петр Апраксин тогда же доложил царю о высылке по его приказу от 16 апреля работников в Шлиссельбург.

А Яков Брюс в письме от того же числа сообщал из Новгорода, что послал на Неву, как того требовал царь, музыкантов.

В этот же день на Сясьской верфи написал сугубо профессиональный отчет царю бомбардир-корабел Иван Синявин (несколько ранее он получил с приехавшим на Сясь капитаном Питером Лобеком запрос царя о корабельном строении на Сяси):

«...О строении корабельном: которые два на воде, с сего числа в 2 недели совсем будут в готовности 32; каюты и внутри в отделке, гальюны и гака-борт все готовы и приложены, только не резаны для того, что мастера нет. Снастить зачал.
А на других двух кораблях, на одном сделано: внутри досками обито, балк-вегерс не положен, општаты не сделаны; снаружи от киля до ахтер-штевня по три доски прибиты, от фор-штевня по две доски прибиты ж; на другом корабле снаружи доски прибиты против того ж, а внутри еще и сатгаут не положен. Опланги все набраны...
У всех 4-х кораблей плотников олончан 50 человек, а других 62 человека. У шмаков по 25 человек; да олонецких плотников по 5 человек.
А один корабль снастим с безанью, а другой хотим делать с гафелем, как было на транспорте, для того, что корабль широкий да короткий 33; из тех двух на ходу который лучше будет. Пожалуй, государь, отпиши, угодно ли тебе так будет или нет?
Да к нам же, государь, приехали с Москвы 3 капитана, 2 поручика, 3 штурмана, 4 боцмана, 11 матросов и лекарь» 79).

Видимо, приехавшие были частью той партии, что была отпущена в феврале Федором Апраксиным из Воронежа с капитанами Лобеком и Лейном.

Письмо это было послано с Сяси в Шлиссельбург 18-го, принято 19 апреля. Это дает представление и о сроках доставки почты, и о скорости передвижения людей.

19 апреля вице-адмирал Крейс, получив письмо царя от 21 января, пишет ему из Амстердама, в частности:

«...Да благоволит Всемогущий благовоспоспешествовать предбудущему походу войска вашего величества как водою, так и сухим путем, дабы стандарт (выделено мной. — А.Ш.) мог быть совершен и распущен с Невских башен и бастионов и тем приведен в совершенство» 80).

20 апреля Стрешнев сообщил из Москвы царю о выезде к Шлиссельбургу докторов Николаса Бидлоо и Яна Говия.

А о погибшем Клемме Стрешнев через четыре дня напишет:

«...Тот утопшей дохтур человек добрый, и я об нем печаль имею: такого надобново человека не стало!..» 81)

21 апреля и Эндрю Стейлс писал царю, сожалея о смерти доктора Клемма и обещая приискать ему замену через живущего в Англии брата.

23 апреля в Шлиссельбург выехал из Москвы доктор Иоганн ван Термонт.

И в тот же самый день генерал-фельдмаршал Шереметев положил начало непосредственной осаде Ниеншанца, о чем «Юрнал» сообщил:

«В 23 день. Фельт-маршал [вышел] в поход к Шанцам» 82).

_______________
1 Это — глава Посольского приказа Федор Алексеевич Головин, генерал-адмирал, которого иноземцы называли «великим канцлером» и который, действительно, отправился вслед за царем в Шлиссельбург 18 марта.
2 Это было письмо Меншикова от 12 марта.
3 Так царь именует главу Преображенского приказа, «князь-кесаря» Всепьянейшего и всешутейшего собора Федора Юрьевича Ромодановского.
4 Голландскому купцу Йохану Любсу.
5 Это — саксонско-польский посланник Кенигсек.
6 Прусский посланник Кейзерлинг.
7 Ван дер Гульст, голландский посланник.
8 Речь шла о мастере Филимоне (Филиппе) Шпекле, присылки которого к себе Петр безуспешно домогался от Шереметева еще с 9 января.
9 Бомбардира Прокофия Мурзина.
10 Петр имеет в виду Меншикова.
11 То есть к 11 апреля.
12 Так что Филимон Шпекла должен был в Шлиссельбург, наконец-то, попасть.
13 Полковника Данилы Купера.
14 Полковника Ильи Бильса.
15 Полковника Степана Стрекалова.
16 Полковника Александра Гордона.
17 Полковника Ефима Гулица.
18 Полковника Симона Дедюта.
19 Драгунский полковник; имя не установлено.
20 Полковника Петра фон Буковена.
21 Петр имеет в виду доктора Николаса Бидлоо, голландского врача, с 1702 г. — «надворного доктора царского величества».
22 Иоганн ван Термонт — фрисландский лекарь, человек богатой и интересной судьбы; он служил еще отцу Петра, царю Алексею Михайловичу; едва не был убит разинцами. Накануне Ниеншанцкого похода обещал в Москве Петру ехать с ним, но заболел.
23 Ян Говий — голландский доктор, с 1704 г. — лейб-медик при Петре I; в 1707 г. ведал лекарями Балтийского флота.
24 Бомбардир, курьер царя Петра.
25 Ныне это — деревня Тушино вблизи Чудова.
26 Это — река Тигода на границе нынешних Новгородской и Ленинградской областей.
27 Как видим, у Плейера были не совсем точные сведения: он малую ремонтную верфь в Шлиссельбурге спутал с судостроительными верфями на Свири и Сяси.
28 Видимо, среди них и находился Алексей Петелин, который был знаком Кенигсеку еще по совместной февральской поездке с царем Петром в Ораниенбург, и вполне мог сопровождать его в последней поездке.
29 Ныне это — деревня Шелогино между Киришами и Гостинопольем в Ленинградской области.
30 Князь Петр Львов, стольник, «министр» Ближней канцелярии.
31 Петр и в этом письме к Апраксину характеризует пьянство как личный «грех»!
32 Мы знаем, однако, что эта уверенность Ивана Синявина не оправдалась, — и оба судна по маловнятным причинам отделкой сильно задержались, в силу чего сясьские корабли даже к середине мая готовы не были.
33 То есть, плох и в остойчивости, и на ходу: не это ли — причина отказа от него?

Изображение

#2 Пользователь офлайн   Александр Кас 

  • Магистр Клуба
  • Перейти к галерее
  • Вставить ник
  • Цитировать
  • Раскрыть информацию
  • Группа: Админ
  • Сообщений: 11 715
  • Регистрация: 13 Март 11
  • История, политика, дача, спорт, туризм
  • Пол:
    Мужчина
  • ГородМосква

Отправлено 11 Апрель 2013 - 15:46


II. Взятие Ниеншанца

В «Журнале» Макарова сказано следующее (я надеюсь, читатель не забыл, что здесь и далее его слова в тексте, редактированном самим царем Петром, взяты мной в фигурные скобки):

«...{Апреля в 23 день Генерал Фельдмаршал Шереметев с корпусом пехоты}, который был в прошлом 1702 году при Орешке, пошел к Невскому шанцу (который называли Канцами), {при которых войсках и Государь сам присутствовал}» 83).

Хотя слова о пребывании царя в корпусе Шереметева внес сам Макаров, вроде бы все знающий, Петр, тем не менее, там поначалу не присутствовал.

Это подтверждает, между прочим, и письмо самого фельдмаршала, посланное царю 23 апреля с похода:

«Премилостивый государь.
Пришел я, и стал не доходя порогов, а последние полки ушли в ночном часу, и тут буду ночевать, для того, что плоты и туры не были, а паче же те суды, которым быть в партии... если дождусь; управясь пойду далее, переправясь на реке пороги, с Божиею помощью пошлю партию.
Дорога суха, есть переправы.
Прикажи почту кому принять за рекою.
Раб твой Борис Шереметев челом бью.
С стану апреля 23 дня. Во втором часу ночи» 84).

Это письмо заставляет подумать вот о чем.

Привычно представление военных историков о том, что Шереметев шел к Ниеншанцу по дороге от Шлиссельбурга через Келтуши (нынешние Колтуши). То есть через Неву он, вроде бы, переправился у Шлиссельбурга, а затем двигался правым невским берегом. Однако его ночное письмо от 23 апреля уточняет маршрут русского войска. Оно шло сначала левым берегом и, лишь переправясь через Неву в районе нынешних Ивановских порогов, двинулось вперед правобережьем.

И еще одно обстоятельство. Судя по этому письму, Шереметев предполагал сначала отправить разведывательную партию к Ниеншанцу на судах, но, не дождавшись их, послал ее сушей.

Что до царя Петра, то он еще два дня оставался в Шлиссельбурге, прибыв к Ниеншанцу Невою 26 апреля...

Осаде и взятию Ниеншанца посвящен очерк инженерного капитана Георгия Тимченко-Рубана «Первые годы Петербурга», изданный в 1901 г.

Автор, в частности, пишет:

«По поводу дела под Ниеншанцем у Адлерфельда, современника событий и сподвижника Карла XII 1, читаем, что весною 1703 г. русские осадили маленький форт Ниеншанц, очень плохо содержавшийся и плохо вооруженный, защищавшийся, однако, столь мужественно, что пал только после долгой осады и трех страшных приступов, которые заставили коменданта сдаться и заключить почетную капитуляцию, принятую с удовольствием неприятелем, забравшим потом в плен весь гарнизон.
Изложенное свидетельство камергера Карла XII, сопутствовавшего королю в течение Северной войны, но не бывшего лично на Ингерманландском театре военных действий, не отличается ни точностью, ни верностью.
Дело происходило [иным] образом...» 85)

Как происходило дело, разъясняет «Журнал» Макарова:

«{В 24 день [апреля], не дошед до крепости 15 верст, посылал фельдмаршал партию в 2 000 пехоты, под командою Полковника Нейтарта 2 и Преображенского полка Капитана Глебовского 3, водою для занятия поста, которые против 25 дня в ночь щастливо к городу пришли и на неприятельских драгун в 150 человеках, у самого рва стоящих, напали и, сбив их, у ворот градских 2 человека взяли}.
{И при том щастливом действии зело смелым сердцем и мужественно на один бастион малыми людьми несколько из той партии взошли}, и когда бы другие помогли, то б сей шанец без атаки взят был, но понеже оный командир о том указа не имел, но послан токмо для занятия поста и взятья языков, также и об фортеции не был известен, того ради учинить того не смел.
{В 26 день рано Генерал Фельдмаршал с войски, при том будучими, пришед к помянутому городу, стал лагерем близ неприятельского вала, который у них был заведен ради построения немалого города 4, но еще не совершен и так оставлен}...» 86)

Это указание Макарова неверно. Шереметев встал с войском близ Ниеншанца не 26-го, а уже 25 апреля, о чем фельдмаршал и сам писал царю из обоза:

«Сего апреля 25 дня пришли мы до вечера за полчетверта с Преображенским и Семеновским, да с Билсовым, с Пахмеровым 5, с Гуриковым 6 и с Инглисовым 7 полками, около того валу, который одержала наша посланная партия [Нейтгарда и Глебовского]: хотя и безопасен от пушек, а бомбы будут доставать, только инова места нет, где стать, все болота, лес и кочки; а Князь Никите Ивановичу Генеральства 8 за рекою Охтою.
В нынешний час станем работать против ворот батарею, чрез реку Охту мост. А под мортиры еще не бывали мосты [платформы], также лопаток и кирок мало.
Гаврило Иванович [Головкин] не бывал, с фашинами и с турами Степан Стрекалов не бывал же. Зело место тесно, где Преображенский и Семеновский полки стали.
На другой стороне реки Невы сделана крепостца земляная, и люди в ней есть, и я нынешней ночью пошлю» 87).


Еще один источник той поры — «Книга Марсова» — добавляет любопытную подробность:

«Тем временем послан из обозу под Канец взятый у города [партией Нейтгардта и Глебовского] Швед в Шлотбург, который о городовом поведении и о новоприбылых к ним войсках в розыске ничего подлинного не сказал по тому, что был он на карауле за городом.
И по той ведомости отпущена из Шлютельбурга алтилерия в путь» 88).

Слова эти подтверждает и бомбардирский «Юрнал»:

«В 25 день в неделю [в воскресенье]. По ведомости, что засели в Шанцах в 20 саженях, сего числа алтилерия пошла» 89).

Теперь — вновь слово «Журналу» Макарова:

«...Того же числа в ночи [в ночь с 25 на 26 апреля] Генерал Инженер Ламберт 9 с командированною пехотою апроши [осадные окопы] зачал делать в ближнем разстоянии у города, а именно в 30 саженях, которому неприятели из города непрестанною пушечною стрельбою докучали, однако ж без великого вреда» 90).

Относительно «вреда», причиненного русскому инженерному осадному отряду, есть и другое свидетельство очевидца, сохраненное для нас в неоконченном сочинении, именуемом «Жизнь князя Бориса Ивановича Куракина», который служил в ту пору в Семеновском полку, был при осаде Ниеншанца и написал о ней несколько слов, пусть и немногочисленных, но драгоценных:

«...И первые шанцы под тот город был я послан заводить от Семеновского полка, и в том случае видел некоторый великий случай страшливой, как заводили шанцы, стрельба была великая и многих поубивали, инженера того, который с нами был послан для той работы, перед светом убили» 91).

Имя убитого инженера мы узнаем из письма самого Петра I, которое он послал Меншикову в Шлиссельбург, прибыв с артиллерийским речным караваном 26 апреля к Ниеншанцу вместе с канцлером Федором Алексеевичем Головиным, постельничим Гаврилой Ивановичем Головкиным, думным дворянином Никитой Моисеевичем Зотовым, кравчим Кирилой Алексеевичем Нарышкиным, генералом и тайным советником Иоганном Рейнгольдом фон Паткулем и генерал-адьютантом польского короля Августа II Иостом Фридериком фон Аренштедтом, с которым вел в Шлиссельбурге переговоры о помощи Августу деньгами и войском.

Осмотрев Ниеншанц, Петр извещал Меншикова:

«Min Her.
Мы сегодня приехали, слава Богу, счастливо часа за два до вечера.
Наши шанцы сажен за пятьдесят или больше, зачаты и мало не кругом всего города обведены. Урону, слава Богу, не много: только 8 ч. убито и несколько ранено, да инженер Смоленский убит.
Город гораздо больше, как сказывали; однакож не будет с Шлютельбурх.
Про новый вал сказывали, что низок, — которой выше неже город сам, и весь зачат и выведен равно изрядною фортификациею, токмо лишь дерном не обложен, а ободом больше Ругодева [Нарвы]. Стрельба зело редка.
Piter.
Из обозу от Ниеншанц, в 26 д. 1703.
Письмо вложенное изволь послать до его милости воеводы 10: а храбрость его по бегу видна» 92).

Во вложенном послании к Петру Апраксину царь иронически писал:

«Хер воевода. Понеже трава уже поспевает и лошади сытой быть можно, изволь, ваша милость, с конницею всею быть сам (или со оною товарища прислать). И сие не умедля надлежит исполнить и притить, перебравшись на здешнюю сторону под Шлютельбурхом... Артилерию изволь послать водою, а землею опасенья нет» 93).

Правда, еще не получив этого письма, Петр Апраксин сообщал царю 27 апреля:

«О походе твоем государевом и о всех полках, что пошли к настоящему делу, уведомился я сего апреля 26-го...
А людей, государь, при мне только низовых конницы, у которой Иван Бахметьев, 1 350 человек, да половину полку драгун Малинина полку 11, а он, Малина, с половиною полку; также пехотные полки посланы все, а иных никого до сего числа нет, и двум драгунским полкам 12 лошадей по се число не прислано» 94).

Ну, а получив письмо царя, Апраксин 28 апреля отвечал, что указ идти к Канцам получил, и далее:

«И я того ж [28-го] числа послал на станцию к Ивану Бахметеву, чтоб с низовыми полками и остальными драгунами Малинина полка, чтоб тотчас были ко мне. И как придут, тотчас, нимало не мешкав, пойду без телег, с одними вьюками, и как можно спешить буду. Артиллерию... отпущу водою...» 95)

Изображение
Адриан Схонебек (вероятно) по рисунку Питера Пикарта (несомненно). План осады Ниеншанца 24 апреля — 1 мая 1703 г.


Тут мы выходим на вопрос, который требует разъяснения.

Тимченко-Рубан пишет в «Первых годах Петербурга»:

«28 апреля... [Апраксин] доносил Петру, что уже выслал ранее часть кавалерии, кажется, дворянское ополчение, под Канцы» 96).

Однако в «Смотрительном списке отряда войск Ладожского воеводы Петра Матвеевича Апраксина в 1703 году» сказано:

«И по Его Великого Государя указу, с Его Государевыми всех (выделено мной. — А.Ш.) строев конными и пешими ратными людьми и с низовыми войсками по ведомости о приходе неприятельских (?) войск к Канцам, пошел от Ладоги майя в 5 день и под Канцы пришел сего ж майя в 10 день нынешнего 1703 году» 97).

Как видим, ни слова о том, что «стольники, стряпчие, дворяне московские и жильцы, которые служат в Новгородских разрядах, и Новгородского разряда сотенные службы» (то есть то самое«дворянское ополчение», о котором упоминал Тимченко-Рубан), вышли «к Канцам» ранее 5 мая.

Что же тогда дало основание Тимченко-Рубану утверждать, что какая-то часть конницы Апраксина при осаде Ниеншанца все-таки присутствовала?

Коль скоро становится ясно, что «дворянского ополчения» там не было и что низовая конница с Иваном Бахметевым находилась далеко не только от Шлиссельбурга, но и от Ладоги, где стоял Апраксин, значит, надо подумать о каком-то другом конном регименте. Не может ли, в таком случае, помочь упоминание в письме царю о «половине» конного полка Александра Малины и о том, что первая его половина была, видимо, вместе с частью пехотных полков куда-то раньше Петром Матвеевичем отправлена?

Мы не имеем точного указания или объяснения, куда именно Апраксин отправил ее, но не исключено, что — под Канцы.

Ведь известно, скажем, что Дромонтов (или — Друмантов) полк значился в будущем как полк драгунский. Так, может, это и была часть Малинина полка, вставшая под новое командование? Хотя тут надо сразу сказать, что ни одного точного свидетельства, подтверждающего это, мы не имеем.

Итак, мы не можем утверждать, что хотя бы часть конницы Апраксина все-таки принимала участие в осаде Ниеншанца. Но точно так же не можем этого и стопроцентно отрицать...

* * *

Не стоит забывать тут и еще об одном обстоятельстве.

Ведь согласно тому же «Смотрительному списку», полки Бильса, Гурика, Инглиса и Купера числились в ведении Петра Матвеевича, а именно с ними генерал-фельдмаршал Шереметев явился 25 апреля к устью Охты. Последнее имеет значение для того, чтобы прояснить и еще один темный вопрос, который тоже обсуждали многие военные историки, цитируя следующий отрывок из «Журнала» Макарова:

«Во время той Канецкой атаки и прочих действий были над войсками командующие: Генерал Фельдмаршал Граф Шереметев, Генерал Князь Репнин, Генерал Маиор Чамберс, Генерал Маиор от артиллерии Брюс.
При них было инфантерии два полка гвардии, Преображенский и Семеновский, которыми командовал Генерал Маиор Чамберс, в них 7 баталионов; у Генерала Маиора Брюса 10 баталионов; да с Новгородскими дворянами был Окольничий Петр Апраксин, да с ним же два полка драгунских Девгерина и Морцов» 98).

В последнем случае, вероятно, под неизвестным нам «Морцовым» полком имеется в виду полк Андрея Мореля де Кареры.

Вообще относительно этого последнего утверждения «Журнала» мы кое-что для себя уже прояснили.

Мы точно знаем, что Петр Апраксин сам при осаде Ниеншанца не присутствовал, но четыре его пехотных полка там были. И, видимо, потому, что память у современников о некоем присутствии войск Петра Матвеевича при этой осаде сохранилась, «Окольничий Апраксин» и появился годы спустя в «Журнале» Макарова.

Однако вопрос сейчас перед нами стоит уже не об Апраксине. Вопрос о том, — какое вообще число войск было у россиян при осаде и взятии Ниеншанца.

Дело в том, что сей вопрос запутала «Книга Марсова», в которой — в «Юрнале о взятии крепости Новых Канец» — сообщалось следующее:

«По получении приказа [царя Петра] господин Генерал Фельт маршал Шереметев в 20 000 человеках пехотных солдатских полков, пошел от Шлюсенбурга... для взятия крепости Канец» 99).

У Тимченко-Рубана, например, указано общее число войск — не двадцать, а шестнадцать тысяч человек...

Сохранились ли какие-нибудь документы, по которым мы можем более или менее обоснованно ответить на вопрос: сколько же русских войск и какие именно полки осаждало Ниеншанц?

Тимченко-Рубан пишет в «Первых годах Петербурга»:

«В числе чертежей архива Главного Инженерного управления имеется план крепости Ниеншанца, к сожалению, без масштаба и профилей, помеченный 1703 годом 100) и снабженный некоторыми пояснениями на немецком языке.
Есть полное основание предполагать, что план этот был снят на месте находившимися при отряде иностранными инженерами в 1703 году по приказанию Петра...
На этом же плане указаны осадные работы русских и расположение наших войск перед взятием крепости» 101).

Чертеж этот, конечно, мог быть впоследствии скопирован какими угодно «иностранными инженерами» (он ведь и существует, судя по архивным данным, во множестве вариантов), но нет сомнения, что основанием этого чертежа послужил первоначальный рисунок или набросок руководителя Походной гравировальной мастерской Питера Пикарта.

Обычно гравюра эта соотносится с первым выпуском «Книги Марсовой» 1713 г., где план осады Ниеншанца выполнен был гравером Питером Тамешом 102).

Однако впервые план осады появился перед москвичами еще в день празднования взятия Ниеншанца 1 января 1704 г.: никто из исследователей петровских празднеств и фейерверков не обратил пока достойного внимания на то, что тогда на одном из транспарантов «Фонарей с толкованием» был изображен именно тот план осады, на котором ясно видно расположение русcких войск 103).

«Фонарь» награвирован был Адрианом Схонебеком. Но на месте события сам Схонебек в 1703 г. не бывал.

Однако было бы логично предположить, что автором рисунка-наброска, по которому впоследствии не только начертили праздничный транспарант, но и вырезали гравюру, являлся свидетель осады.

Вот таким свидетелем и был Питер Пикарт. Для того чтобы запечатлеть перипетии Канецкого похода, его и послали из Москвы на Неву...

* * *

Так какие же русские воинские формирования осаждали Ниеншанц и сколько в них было людей?

Сведения об этом существуют.

Их приводит в «Сборнике военно-исторических материалов» профессор петербургской Николаевской Академии Генерального штаба генерал-майор Дмитрий Масловский, который опубликовал найденный в Риге документ (отрывок из старинного «Журнала шведских служб князя Репнина»).

Называется этот документ так: «Сколько при взятии Канец было полков и сколько из них побито и ранено, также и из журнала прошлого 1706 года».

Внизу — помета: «В 28 день марта 1721 г. в Риге, принесено от генерала князя Репнина».

Аникита Иванович Репнин был тогда Рижским генерал-губернатором: значит, список высоко достоверен.

Оставляя в стороне вопрос о потерях, цитируем, указывая в скобках расшифрованные имена офицеров:

«1703 ГОДА ПОЛКИ ПОД КАНЦАМИ БЫЛИ

дивизии генерала и кавалера князя

(Аникиты Ивановича) Репнина: Людей числоГорданов (Александра Гордона) 927;
Гулицов (Ефима Гулица) 713;
Дедютов (Симона Дедюта) 781;
Брюсов (Романа Брюса) 618;
Дромонтов (имя не установлено) 660;
Романовского (Алексея Романовского) 470;
Буковина (Петра фон Буковена) 523;
Павла Бернера 662;
Ивана Бернера 536;
Трейденов (Тимофея Трейдена) 769;
Рыдеров (Дениса Риддера) 900.
Итого: 7559.
Сверх того:
Преображенский (Ивана Чамберса) 2936;
Семеновский (Михаила Голицына) 2104;
Бильсов (Ильи Бильса) 717;
Купоров (Данилы Купера) 710;
Пальмеров (имя не установлено) 643;
Максима Гурика, который был на взморье 758;
Инглисов (Андрея Инглиса) у артиллерии 486.
Итого: 8354»


104).

Получается, что всего в осаде Ниеншанца приняло участие 15 913 человек — и нам ясно, откуда Тимченко-Рубан взял свою цифру.

И теперь, представив себе эту общую картину, мы можем продолжить непосредственный рассказ об осаде Ниеншанца...

* * *

Итак, Ниеншанц увидел царя Петра. Тимченко-Рубан пишет:

«26-го числа [апреля], за два часа до заката солнца, прибыл из Шлиссельбурга водою сам Петр одновременно с приходом барок, доставивших осадному корпусу 16 трехпудовых мортир, 48 пушек двадцати шести- и двенадцатифунтового калибра, 10 000 бомб, шанцевый инструмент, туры, фашины, мешки с шерстью и прочее. (Мешки с шерстью употреблялись для двоякой цели: большие мешки, длиною до 4 саж. и диаметром до 1 сажени, подкатывали к атакованным веркам с наветренной стороны и поджигали у неприятельского вала с целью удалить при помощи удушливого дыма защитников крепости; малые мешки, по величине такие, чтобы „на коленях стоя, закрыться свободно“, употреблялись как прикрытие для стрелков или для рабочих при возведении апрошей)...
27-го апреля была возведена последняя траншея „у рва“, вернее — у гребня гласиса [насыпи у наружного рва укрепления], и сделаны подступы к ней...» 105)

«В 28 день [апреля]. Капитан пошел на буерах» 106).

Это сообщение «Юрнала» развернуто было в «Журнале» Петром и Макаровым:

«{В 28 день в вечеру Государь, яко Капитан бомбардирский, с 7 ротами гвардии, в том числе с 4 Преображенскими, да с 3 Семеновскими управяся, поехал водою в 60 лодках мимо города для осматривания Невского устья} и для занятия оного от прихода неприятельского с моря» 107).

«Марсова книга»добавляет характерный штрих:

«И когда они были против города [крепости Ниеншанц], тогда по них пушечная стрельба была немалая, однако прошли безвредно» 108).

Тимченко-Рубан так комментирует ход этой речной поездки:

«Ко взморью пришли к ночи, высадились на берег, побывали на местных мызах и нагрузили несколько лодок съестными припасами и рогатым скотом. Забрали на мызах и некоторое число чухон, но не для пленения мирных поселян: им были выданы для распространения между земляками грамоты, коими туземцам гарантировалась полная безопасность и рекомендовалось не уходить из своих домов» 109).

Князь Борис Куракин добавляет:

«И в том походе были первый раз на море, и на островах побрали много скотины. А над четырьмя ротами я командирить майором наказан» 110).

«В 28 день. Губернатор поехал в путь» 111), —
эта запись в бомбардирском «Юрнале» означала, что к Ниеншанцу из Шлиссельбурга двинулся в путь Александр Меншиков. Он вез с собою и царевича Алексея Петровича.

Авторы «Юрнала», «Марсовой книги», а также Макаров и Тимченко-Рубан далее попеременно продолжают в нашей хронике рассказ об осаде на страницах «Юрнала», «Марсовой книги», «Журнала» и «Первых годов Петербурга» (я даю тут лишь самый краткий комментарий):

«В 29 день [апреля] со взморья с теми людьми [Государь] возвратился в лагерь, оставя там 3 роты» 112).

Эти роты во главе с бомбардирским урядником Михайлой Щепотевым оставлены были на нынешнем Гутуевском острове, тогда — Витсасаари, «Лозовом»; видимо три эти роты и были из полка Максима Гурика, о котором содержатся сведения в «Рижском списке» осадных полков.

«В 29 день господин Капитан бомбардирский и при нем бывшие со взморья возвратились в обоз, в которое время в шанцах наши под командою Маеора Керхина 13 бывшие, увидя огонь в городе 14, по приказу залф [залп] дали» 113).
«...А батареи и кетели в то время были уже готовы, и для того той же ночи на те новые батареи начали ставить пушки и мортиры...» 114)

«К ночи на 30-е апреля на батареях установлено 19 пушек и 13 мортир, от огня которых в крепости загорелось около полуночи какое-то здание...» 115)

«В 30 день [апреля] по полудни, как пушки и мортиры со всем изготовили, тогда Фельдмаршал посылал в город к Коменданту Опалеву трубача с увещевательным о сдаче города письмом 15, который трубач там умедлил часов с 6, того ради послан был барабанщик, чтоб немедленно трубача отпустили.
Потом оный трубач с письмом от Коменданта возвратился, в котором за обещание акорда [капитуляции крепости] возблагодарил; а о сдаче крепости отговаривался, что вручена им от Короля для обороны, и что принуждены оборонять...» 116)

«Мая против 1 числа [в ночь на 1 мая] учали по городу бить и бонбы бросать в Канцы» 117).

«...Новыми послами в крепость были ядра и бомбы 20 тяжелых пушек и мортир. Стреляли залпами; на каждую пушку приходилось по девяти снарядов, мортиры же работали всю ночь. В начале бомбардирования шведы отвечали нам усиленным огнем с крепостных верков, но вскоре этот огонь стал слабеть, а к утру затих совершенно.
На рассвете 1-го мая дан был одновременный залп из всех пушек и мортир осады.
Артиллерия дело сделала...» 118)

«Майя в 1 день на разсвете в 5 часу неприятель стал бить шамад [барабанный сигнал о готовности к сдаче крепости]. Тогда от наших пушечная стрельба и метание бомб унято...» 119)

«Произошел обмен „аманатами“ (заложниками): шведы выслали в русский лагерь капитана и поручика, а в крепость были посланы капитан и сержант Семеновского полка.
Выслушав парламентеров, Шереметев именем Царя обещал осажденным „добрый аккорд“ и дал на обсуждение вопроса два часа времени...
Но шведы дело затягивали, а новый их посланный стал просить об отсрочке ответа до 10 часов вечера.
На просьбу эту было „сказано круто“, чтобы ответ был представлен немедленно.
Крутой тон фельдмаршала дело ускорил: в шатер Шереметева явился шведский майор с черновым проектом условий сдачи. Проект 16 был утвержден и Ниеншанц сдался» 121) .

«В 1 день. Рано поутру город сдали» 122) .

«Мая в 1 день после полудни в 10 часу Преображенский полк введен в город, а Семеновский в контрэскарп [палисады перед стеной]. Артиллерия, амуниция и прочее у них принято, и караул по городу везде наш расставлен, а гарнизону дано было на несколько дней срока для убирания в свой путь...
Во 2 день [мая] за оную полученную над неприятелем победу о взятии той крепости, а наипаче, что желаемая морская пристань получена, учинено было благодарение Господу Богу при троекратной стрельбе из пушек и из ружья.
По том Фельдмаршал шел в город, которого не доходя близ градских ворот Комендант той крепости Полковник Яган Опалев 17 с офицеры встретя, подал ему городовые ключи.
И того же числа вышепомянутый Комендант Опалев и при нем будучие офицеры и солдаты и прочие жители из города выпущены, и поставлены были у полисадов у Невы реки 18 до указу...» 123)

«Во 2 день, то есть в неделю [в воскресенье] Был благодарный молебен и веселились по 3 дни» 124).

«...Ниеншанц тогда же был переименован в Шлотбург. Этим новым названием помечено письмо Петра от 2 мая к князю Юрию Федоровичу 19 Ромодановскому, в котором Монарх приказывал:
„Henadichste Kenich!
Извольте сие торжество отправить хорошенько и чтоб после соборного молебна из пушек, что на площади, было по обычаю стреляно“125)» 126).

2 мая Петр обратился с письмами о взятии Ниеншанца к королю Августу II, адмиралтейцу Федору Апраксину, думному дьяку Автомону Иванову и митрополиту Рязанскому и Муромскому Стефану Яворскому, которому, в частности, писал:

«Пречестнейший отче. Объявляю вашему архиерейству, что ныне всемилостивейшим Господом Богом заключительное сие место нам даровано и морской наш штандарт (во образе креста св. Андрея) исправить соизволил...» 127).

Тем же самым днем 2 мая датировано письмо руководителя Посольского приказа Федора Алексеевича Головина «из Канец» резиденту при литовском Жмудском старосте Огинском солдату бомбардирской роты Преображенского полка Павлу Готовцеву (Головин, судя по всему, начал свое послание еще 30 апреля, то есть до начала бомбардировки Ниеншанца):

«Здесь за помощию Божиею все дал Бог здорово, и наши войска кругом город облегли, и уже шанцы к самому их рву приведены; что явится впредь, не умолчу давать знать...
По написании сего город Канцы начат бомбардировать Апреля в 30 день, а Мая в 1-й день, слава Богу, неприятель, не утерпя нашего промыслу, город сдал и введены в него Царского Величества войск два полка солдатских, Преображенский да Семеновский, и никакого войскам Царского Величества урону под ним нет. О сем объяви, кому следует» 128).

И если уж тут поднята тема писем, то, забежав немного вперед (чтобы не нарушать потом цельную хронику рассказа уже и о следующем немаловажном событии в жизни Приневской дельты и российских побед на море), упомяну о грамотке, посланной царю Петру 6 мая с Олонецкой верфи мачт-макером — мастером мачтового дела — Александром Кикиным (из письма этого мы узнаем некоторые сведения о ходе дел на верфи в начале мая 1703 г.):

«Не прогневайся, что некоторое время не писал до вас, премилостивого Государя: понеже не имел до сего дня такой нужды, чтобы трудить вас. И ныне пишу, по неизменении, для того, что мачтовое дело на корабль, галиоты, шмаки и буеры готовится, и чаю, что окончаю немногим временем. Приехал я к корабельному строению в среду Святые недели, только умедлил здесь в жизни своей за неприготовлением лесов на мачтовое дело, о чем пространнее писал Олонецкий комендант [Иван Яковлев] до г. губернатора [Меншикова]. И когда окончаю, повелите мне быть, где вы, всемилостивейший Государь, будете обретаться: ей, ей! зело без вас жить скучно» 129).

Петр, однако, оставил Кикина на Свири, откуда тот вскоре пошлет вместе со своими товарищами новое важное письмо, о котором речь — впереди.


* * *

А теперь вернемся на четыре дня назад.

Петр и Макаров занесли в «Журнал» такое сообщение:

«{Того же дня [2 мая] в вечеру получена ведомость от наших караульщиков 20 о приходе на взморье неприятельских кораблей, и что они, пришед к устью Невскому, учинили в город лозунг о своем приходе двумя выстрелы пушечными (будучи в той надежде, что люди их в городе сидят), и для того по приказу Фельдмаршала велено в вечеру и по утру в нашем обозе стрелять из пушек Шведский лозунг по дважды, чтоб на тех кораблях не дознаемо было помянутого города взятье}; дабы сим их обмануть, и какой над ними поиск учинить, что и удалось; понеже {по тому лозунгу прислали с адмиральского их корабля бот, или шлюпку для Лоцманов.
Из той шлюпки выходили солдаты и матросы на берег; и наши, которые на карауле укрывся в лесу были, одного из них поймали, а достальные ушли; который мастром сказал, что над той пришедшей эскадрою командует Вице-Адмирал Нумберс 21» 130).

Так начиналась история еще одной майской победы.

«В 5 день [мая]. По ведомости, что пришли Шведские корабли и с ними вице-адмирал» 131).

Тут, видимо, при переписке «Юрнала» произошла небольшая путаница: вероятнее всего, автор «Юрнала» как участник описываемого события внес в него более пространное описание, которое позже было «разделено» по дням — с 5 по 7 мая. А запись, видимо, должна читаться так:

«В 5 день [мая], по ведомости, что пришли Шведские корабли и с ними вице-адмирал 22, в 6 день [мая, в праздник Вознесенья] Капитан и наши полки в мелких судах пошли на взморье и иные низовых полков.
И против 7 числа [мая] в полночь, пошли лодки к Шведским судам и был бой: взяли шнау Астриль, на котором 8 пушек, галиот Гедан 10 пушек» 132).

В «Журнале» этот эпизод выглядит в записи царя и Макарова так:

«...{Потом пришли 2 Шведские судна}, шнава и большой бот, {и стали перед устьем на якорь для того, что опоздали и в устье войти не могли}.
По которым ведомостям Майя в 6 день, Капитан от бомбардиров и Порутчик Меншиков (понеже иных на море знающих никого не было), в 30 лодках от обоих полков Гвардии, которые того ж вечера на устье прибыли и скрылись за островом [Ламмасари, или Овечьим], что лежит противу деревни Калинкиной [Кальюлы] к морю.
А 7 числа [мая] пред светом половина лодок поплыла тихою греблею возле Васильевского острова под стеною оного леса и заехали в оных от моря; а другая половина с верху 23 на них пустилась.
Тогда неприятель тотчас стал на парусах и вступил в бой, пробиваясь назад к своей эскадре (также и на море стоящая эскадра стала на парусах же для выручки оных), но узкости ради, глубины не могли скоро отойти лавирами; и хотя неприятель жестоко стрелял из пушек по нашим, однако ж наши, несмотря на то, с одной мушкетною стрельбою и гранаты (понеже пушек не было) оные оба судна абордировали и взяли.
А Майя 8 о полудни привели в лагерь к Фельдмаршалу оные взятые суда, бот Адмиралтейский, именованный Гедан, на оном 10 пушек 3-фунтовых, да Шнява Астрель, на которой было 14 пушек. {Людей на оных было всех 77 человек}... И те полоненники сказали, что они с теми судами посланы были в город к Коменданту Опалеву с письмами, и те письма найдены в тех судах; {и тогда шведы, которые из гарнизона Канецкого вышли и задержаны были у города, увидев те взятые суда, дознались, что для того у нас Шведский лозунг стреляли и их задержали» 133).

Впоследствии, описывая в письме к адмиралтейцу Федору Апраксину от 10 мая ход боя, Петр сообщил и частности его:

«Понеже неприятели пардон зело поздно закричали, того для солдат унять трудно было, которые, ворвався, едва не всех покололи; только осталось 13 живых. Смею и то писать, что истинно с восемь лодок только в самом деле было. И сею никогда бываемою викториею вашу милость поздравляя, пребываю. Piter» 134).

Изображение
Обозначение на карте Питера Пикарта 1703 г. места морского сражения 7 мая.


Изображение
Обозначение места сражения 7 мая 1703 г. на карте начала XIX века.


Сохранилоcь и еще одно интересное подробностями (хотя в чем-то и противоречащее только что приведенным свидетельствам) описание этого боя, созданное в петровские времена, правда, чуть позднее, что, впрочем, сопоставимо со временем создания «Гистории Свейской войны»: где-то в двадцатые годы.

Это — сочинение английского морского офицера на русской службе Джона Дена «История российского флота в царствование Петра Великого». Его случайно разыскал у лондонского букиниста, перевел с английского и издал в 1897 г. в Петербурге граф Евгений Путятин, явивший хороший, тем самым, образец не только исторического любопытства, но и вызывающего уважения меценатства.

Вот — отрывок из этой «Истории» о бое 7 мая:

«Примерно в двух милях от устья реки последние [моряки «Астрильды» и «Гедана»] заметили повсеместное присутствие российских войск и догадались, что городок [Ниеншанц] уже занят 24. Тем не менее, не предвидя опасности со стороны воды, ибо они знали, что у Россиян не было здесь боевых судов, они оставались здесь некоторое время, продолжая наблюдения свои на глазах у неприятеля.
Царь, лично присутствуя при этой браваде, возмутился этим и, посоветовавшись с несколькими из морских офицеров своих 25, снарядил отряд из отборных и хорошо вооруженных людей и таких, которые хоть сколько-нибудь были знакомы с действиями на море 26, и, собрав столько лодок, сколько можно было в такое короткое время, отправил их вниз по реке дожидаться Шведов у бара — узкого места реки, переполненного отмелями при отсутствии каких-либо знаков или вех, какими могли бы руководствоваться суда для курса; место это было вполне доступным для плавания российских лодок, но неудобно для неприятеля.
Заметив движение лодок вниз по другому рукаву реки, Шведы решили отступить и присоединиться к своему флоту, но, лишь только они достигли бара, с наступлением ночи поднялся противный 27 западный ветер, который погнал их по течению 28. В этот самый момент напали на них Россияне, поражая их со всех сторон пулями.
Шведы храбро защищались, нанося вред своими пушками, пока за темнотою ночи и противным ветром, одолеваемая численностью неприятеля, шнява не села на мель 29. Здесь, после отчаянного сопротивления и потеряв большинство своей команды, судно было сдано, заодно и вельбот, понятно, подвергся такой же участи.
Немедля по взятии судов Царь явился на борт и, застав командира судна живым, велел со всяким тщанием ухаживать за его ранами, а по выздоровлении убедил его перейти к нему на службу.
Имя последнего — Карл фон Верден, талантливый человек, с тех пор постепенно получавший повышения по службе и ставший одним из любимых капитанов Царя...» 135)

Изображение
Адриан Схонебек по рисунку Питера Пикарта (копия, возможно, сделана Алексеем Зубовым).
Взятие шведских судов «Астрильд» и «Гедан» на невском взморье в ночь с 6 на 7 мая 1703 г.


Прерву тут ненадолго цитату, чтобы сказать два слова о моряках, командовавших двумя шведскими судами, захваченными солдатами царя Петра в ходе героического ночного боя 7 мая 1703 г.

Карл фон Верден был по рождению голландцем. В русском флоте прошел путь от подпоручика до капитана первого ранга. Командовал многими кораблями, в том числе — построенным по чертежам царя «Ингерманландом». В 1720 г. составил карту Каспийского моря.

Рассматривался, между прочим, как кандидат на руководство Камчатской экспедицией, и, будь он выбран вместо Витуса Беринга, мы, не исключено, имели бы сегодня на карте не Беринговы, а Верденовы море и пролив 136).

Куда меньше знаем мы о командире «Гедана».

Тем не менее, и о нем сохранилась драгоценная память в его семействе. Об этом свидетельствует «Письмо в редакцию», опубликованное в одном из ноябрьских номеров петербургской газеты «Новое время» за 1900 г.:

«Пользуюсь случаем сообщить, что судно „Гедан“, которым командовал родной брат моего предка, капитан шведского флота, значится в родословной рода Вильгельмс (записанной в Генеалогической книге библиотеки Упсальского университета), как 10-пушечная яхта. Ею командовал обер-лейтенант шведского флота Иоганн Вильгельмс, который и погиб со всем экипажем в мае 1703 года, защищая вверенное ему судно при нападении на него русских ладей на Ниеншанцком входном фарватере (vid Nyenska in lappet).

Капитан 2-го ранга Альфред Вильгельмс.
Баку, 22-го ноября 1900 г.» 137).

Изображение
Питер Пикарт. Шнява «Астрильд». Рисунок тушью 1703 г., хранящийся в Государственном Эрмитаже.

Изображение
Питер Пикарт. Бот «Гедан». Рисунок тушью 1703 г.


И теперь — финальный пассаж Джона Дена о взятии «Астрильды» в бою 7 мая:

«Это было самое первое военное судно, которым Царь овладел на Балтийском море, и хотя само по себе судно было незначительным, однако, как столь удачно попавшееся ему в руки, он счел взятие такового за доброе предзнаменование, видя в этом случае как бы особое знамение Провидения в пользу морских его предначертаний» 138).

К слову, Павел Кротов пишет в «Истории судостроения»:

«Фактически в итоге победы 7 мая 1703 года на Балтийском море появились два первых боевых судна — шнява «Астрильд» и бот «Гедан». Кроме того, Россия уже тогда могла вывести в Балтийское море четыре малых фрегата: два сясьских, «Святой дух» и «Курьер». На Олонецкой и сясьской верфях по принятой в феврале—марте 1703 года программе создания Балтийского флота велось строительство других кораблей. Наконец, то символическое значение, которое Петр I и его современники придавали бою и победе 7 мая дают основание считать датой рождения Балтийского флота России 7 (18) мая 1703 года» 139).

Мнение историка высказано — и мы принимаем его к сведению, однако стоит сделать тут два замечания.

Во-первых, «Астрильд» была неспособна вести боевые действия: она была сильно повреждена в бою и требовала значительного ремонта.

После того, как ремонт этот произвели, «Астрильд», в отличие от «Гедана», так и не смогла войти в строй нормально действующих судов, а совершала лишь небольшие, так сказать, презентативные плавания.

Потому, думается, считать ее дееспособным боевым судном было бы неосмотрительно.

Во-вторых, надо отметить еще, что «Петр I и его современники» фразу о рождении флота, согласно рукописи «О зачатии и здании царствующего града Санктпетербурга», произнесли и вслух, но чуть позже — на празднестве 28 мая 1703 г.

Тогда — в день завершения строительства Домика Петра I — из Шлиссельбурга после ремонта пришла «Астрильд», а вместе с нею и та самая яхта, которую,вероятно, спустили там 11 мая.

Под приветственный салют этих судов, а также «Гедана», стоявшего у возводившейся Санктпетербургской крепости, Меншиков «со всеми тут бывшими поздравлял его царское величество с новым флотом» 140).

Так что лучше, вероятно, соотнесясь с мнением современников Петра, датой рождения Балтийского флота считать другое число: 28 мая (8 июня) 1703 г.

* * *

Судя по всему, 8 мая приведенные в Шлотбург плененные шведские суда зарисовал руководитель Походной гравировальной мастерской Питер Пикарт (произведения эти хранятся в Эрмитажном секторе рисунков).

Вскоре же Пикарт, несомненно, побывал и на месте боя 7-го мая, сделав, видимо, зарисовки, которые позже послужили основой для гравюры Адриана Схонебека, изображающей взятие обоих шведских судов отрядами Петра I и Меншикова (впоследствии ее, по мнению исследователей гравюры петровского времени, повторил Алексей Зубов)...

После осмотра захваченных судов в Шлотбурге стало ясно, что в ходе боя «Астрильде» нанесены были серьезные повреждения, и Александр Меншиков в тот же день (а было это не позднее 9 мая) отослал на Олонецкую верфь коменданту Ивану Яковлеву важное письмо, в котором, между прочим, указывал:

«...Плотники... изволь прислать в Шлиссельбурх за кораблем...»

Хочу обратить внимание читателя на следующее. Тут, думается, важно то обстоятельство, что Меншиков пишет: не «за кораблями», а «за кораблем», то есть имеет в виду не оба шведские судна, а только одно и, вероятнее всего, именно «Астрильд», которую и отправят к истоку Невы, где произведут ее ремонт. «Гедан» же, вероятнее всего, остался у Шлотбурга.

Далее в письме — всяческие сведения о монастырских делах, о выдаче жалованья солдатам, капитану Степану и поручику Сергею Чихачевым и Ивану Кушникову, а затем — еще приписки:

«Как я был на Олонце... иноземцу Андрею Берту... обрасцы приказано вылить пушек. Тех пушек много ли вылито. На корабль пушки ставить осьми- и трех фунтовые. Пришли подлинную ведомость, много ли всяких статей пушек вылито и в каковы калибры. Иноземцу Якову Колю прикажи заложить и делать вновь 2 галиота» 141).

В «Материалах для истории русского флота» это письмо датировано 11-м мая, но в Российском государственном архиве Военно-морского флота в конце цитируемого письма, на 22-м листе, есть помета:

«Подано сие письмо маия 11»; —
поэтому, исходя из начального замечания Меншикова о присылке плотников в Шлиссельбург для починки корабля, я и датирую это послание 8 или 9 числом, ибо, полученное 11-го, оно должно было дня два идти еще на Лодейную пристань.

Макаров писал в «Журнале»:

«Мая в 9 день Канецкий [шведский] гарнизон по акорду отпущен в Выборг» 142).

«Юрнал»: «В 10 день [мая]. Был благодарственный молебен [за победу „на море“]» 143).

Об этом событии рассказывает собственноручный текст царя Петра, помещенный в макаровском «Журнале»:

«Майя в 10 день за тое (никогда прежде бывшую) морскую победу было благодарение Богу с троекратною стрельбою из пушек и ружья, и при том командиры тоя партии, которые викторию получили, бомбардирский Капитан 30 и Порутчик Меншиков, учинены Кавалерами ордена святого Андрея, а по том спустя неделю и постельничий господин Головкин в той акции бывший, удостоен тою же кавалериею, которые им наложены чрез Адмирала Графа Головина 31, (яко первого того ордена Кавалера) и Генерал-Фельдмаршала Шереметева; а протчим офицерам даны медали золотыя с цепьми, а солдатам малыя без цепей» 144).

Тут надо иметь в виду, что в тексте «Журнала», изданном в 1770 г., отсутствует упоминание о генерал-фельдмаршале Шереметеве.

Однако оно имеется на 459-й странице «Приложения» к IV тому «Истории царствования Петра Великого» Николая Устрялова — в главе, воспроизводящей правленный царем Петром I текст «Гистории».

Устрялов указывает на разночтения «Гистории» с опубликованным текстом «Журнала»: например, в «Гистории» отсутствуют слова о награждении 17 мая Гаврилы Головкина за участие в бою 7 мая.

В то же время награждение это нашло отражение и в опубликованном в 1830 г. четвертом томе «Полного собрания законов Российской империи», где помещен специальный указ от 10 мая 1703 г. «О поднесении ордена Св. Апостола Андрея Государю Петру Первому»:

«Капитану Бомбардирскому, за взятье неприятельских двух кораблей, дан воинский орден Св. Апостола Андрея, в походной церкви, после отдания благодарения Богу, за тот над неприятелем одержанный авантаж. Тот орден положил на него, Господина Капитана, Великий Адмирал и Канцлер Граф Головин, яко первый того ордена кавалер.
За ту же службу таковым же образом и Генерал Губернатор Александр Данилович Меншиков учинен кавалером реченного ордена» 145).

Без меры счастливый Меншиков продиктовал 10 мая письмо сестрам Арсеньевым, Дарье и Варваре, из которых первая вскоре станет его женой:

«Сего мая 10 дни дадена мне честь Ковалер.
Понеже сего мая 5 дня явился на море неприятельский флот, при нем был Шведский господин вице-адмирал фон-Нумерс с 9 корабли; а против 7 числа Господин Капитан соизволил ходить на море и я при нем был же и возвратились не без счастия: два корабля неприятельские с знамены, и с пушки, и со всякими припасы взяли, на 1-м 10, на 2-м 8 пушек.
На котором корабле было 10 пушек, офицер, который был старшим, при нем 27 человек матросов и других побито, 13 человек взято живьем; а другое судно от ручных гранат порох запален и люди неприятельские все побиты. А мы возвратились все в целости...
Шлюссельбурский и Шлотбурский губернатор и ковалер Александр Меншиков» 146).

А на следующий день появилась такая запись в походном «Юрнале» бомбардирской роты:

«В 11 день [мая]. Капитан пошел в Шлютенбурх, сухим путем» 147).

Этой записью я и завершу первый раздел второй книги.

Отсюда начнется другой рассказ.

Ему посвящена будет глава, именуемая:

«Был ли Петр I (а он, как следует из показания «Юрнала», 11 мая уехал из дельты Невы к ее устью) основателем Санкт-Петербурга (который заложен был 16 мая, то есть, получается, что — в отсутствие уехавшего царя?)?»

_______________
1 Густав Адлерфельд был придворным историографом короля Карла XII; погиб в Полтавском сражении.
2 До 1708 г. Николай Андреевич Нейтгард был подполковником.
3 Панкратия Глебовского, из первых Преображенских сержантов.
4 Здесь — крепости, которую начали было возводить по проекту генерала Кронъйорта.
5 Полковника Пальмера, имя не установлено.
6 Полковника Максима Гурика.
7 Полковника Андрея Инглиса.
8 Генеральству Аникиты Ивановича Репнина.
9 Генерал-инженер Жозеф Гаспар Ламбер де Герэн.
10 Ладожский воевода Петр Апраксин, который так и не явился к моменту осады на Неву.
11 Полковника Александра Малины.
12 Речь идет о полках Дениса Девгерина и Андрея Мореля де Кареры.
13 Кирхена Марка Богдановича, в будущем — подполковника.
14 Генерал Бобровский в своей «Истории лейб-гвардии Преображенского полка» акцентирует на этом «огне» внимание, доказывая, что Петр возвратился со взморья поздно вечером, однако огонь этот мог быть и ружейными или пушечными вспышками, что и вызвало ответную реакцию солдат майора Кирхена.
15 Трубачом был тот самый Готфрид, который в прошлом году был посылаем для такого же увещевания к Шлиппенбаху в Нотэборг.
16 Проект этот собственноручно правил и составил окончательный вариант сам царь Петр 120).
17 Иван Аполлов.
18 Примерно у восточной оконечности нынешнего Большеохтинского моста.
19 Описка автора; надо: «Федору Юрьевичу».
20 Весть была получена с острова Витсасаари (ныне — Гутуевского), от караульных, возглавляемых Михайлой Щепотевым.
21 Петр с Макаровым, увы, и через два десятилетия не освоили правильного написания имени Гидеона фон Нумерса.
22 Собственно, о приходе Нумерса, как мы знаем из «Журнала», Петр узнал еще 2 мая, а 5-го ему сообщили о приходе к устью Невы двух шведских судов, против которых он и предпринял акцию.
23 Петр писал «сверху», исходя из ориентации многих карт того времени не на север, а на юг, хотя на самом деле отряд Меншикова напал на шведов именно с юга, «снизу» по нынешним картам.
24 Как мы знаем, составители «Журнала» это мнение не разделяли, полагая, что Шереметев своими фальшивыми «лозунгами» ввел фон Нумерса в заблуждение относительно судьбы Ниеншанца.
25 Учтем тут, правда, одно обстоятельство: сам Петр писал в «Журнале», что офицеров, знакомых с морем тогда у него не было.
26 Речь тут идет, вероятно, о низовых полках, плававших по рекам.
27 Здесь: противоположный.
28 Видимо, против течения, ибо на самом-то деле невское течение могло только отнести шведские суда к остальной эскадре.
29 В русских источниках сообщения о посадке «Астрильды» на мель нет, хотя, может быть, именно это обстоятельство тоже послужило причиной столь долгого ремонта судна.
30 Заметим, себя царь в документе никак не именует.
31 Отметим и анахронизм: Головин тогда графом не был; однако документ этот составлялся позднее, а потому титул был употреблен как бы задним числом.


IV. Литература и источники

Я постарался все процитированные в этой книге материалы соотнести с первоисточниками, указав, по возможности, их архивные (особенно, в случаях первой публикации документов) или библиотечные реквизиты и сверив их тексты по этим первоисточникам.

Читателям-неспециалистам это, может быть, и не столь уж важно. Однако историкам, которые пожелают более тщательно ознакомиться со всем тут рассказанным, — небезынтересно.

* * *

1) Б р у и н Корнелий де. Путешествие в Московию // Россия XVIII в. глазами иностранцев. Л. 1989. С. 101.

2) Ведомости времени Петра Великого. Выпуск первый. 1703–1707 гг. (далее — Ведомости...). № 1 от 2 января 1703 г. Сообщение из Москвы. М., 1903 С. 3.

3) Т а м ж е. Сообщение из Олонца. С. 3–4.

4) Н а р т о в А. К. Достопамятные повествования и речи Петра Великого // Петр Великий. Воспоминания. Дневниковые записи. Анекдоты. СПб., 1993. С. 266.

5) Б е с п я т ы х Ю. Н., К о в а л е н к о Г. Н. Карелия при Петре I. Петрозаводск, 1988. С. 32–24.

6) Цит. по: Ш у т о й В. Партизан Иван Окулов // На рубеже. 1960. № 6. С. 112.

7) Материалы для истории русского флота (далее — МИРФ...). Часть I. СПб., 1865. С. 12–13.

8) Б о г а т ы р е в И. В., В а х а р п о в с к и й Г. А., Д о ц е н к о В. Д. (редакция), К р о т о в П. А., С а ц к и й А. Г. История отечественного судостроения. Т. I. Парусное деревянное судостроение IX–XIX вв. (далее — История судостроения...). СПб., 1994 С. 93.

9) В е д о м о с т и... № 3 от 15 января 1703 г. Сообщение из Риги от 18 ноября 1702 г. С. 8.

10) Т а м ж е. Собщения из Амстердама от 11 декабря 1702 г. С. 10.

11) Т а м ж е. Сообщение из Риги. С. 12.

12) П л е й е р О.-А. Донесения цесарю (далее — Плейер...; перевод отрывков мой. — А.Ш.). Цит. по: У с т р я л о в Н. Г. История царствования Петра Великого. Т. IV. Часть II. Приложения (далее — Устрялов...; без специальной ссылки на цитирование). СПб., 1863. C. 600.

13) Письма и бумаги императора П е т р а В е л и к о г о. Т. 2 (1702–1703). СПб., 1898 (далее — П и Б...). С. 129.

14) Т а м ж е. С. 135.

15) Российский Государственный архив древних актов (далее —РГАДА...), Кабинет Петра I, ф. 9, отд. I, кн. 25, л. 90.

16) П л е й е р... С. 601.

17) П и Б... С. 137–138.

18) М И Р Ф... С. 13–14.

19) И с т о р и я с у д о с т р о е н и я... С. 93.

20) Цит. по: У с т р я л о в... С. 270.

21) В е д о м о с т и... № 5 от 9 февраля 1703 г. Сообщение из Олонца от 23 января. С. 17.

22) П и Б... С. 139.

23) У с т р я л о в... С. 271.

24) В е д о м о с т и... № 6 от 19 февраля 1703 г. Сообщение из Лифляндии от 3 февраля. С. 22.

25) Т а м ж е. Сообщение из Риги от 3 февраля. С. 23–24.

26) Журнал или Поденная записка Блаженной и Вечнодостойной памяти государя императора Петра Великого с 1698 года, даже до заключения Нейштадтского мира. Часть первая (далее — Журнал...). СПб., 1770. С. 58–59.

27) М И Р Ф... С. 14.

28) П и Б... С. 441–442.

29) М И Р Ф... С. 15.

30) Т а м ж е. С. 15–16.

31) П и Б... С. 445.

32) Т а м ж е. С. 440–441.

33) М И Р Ф... С. 16.

34) Р Г А Д А, ф. Сношения России со Швецией, 1706 г., д. 6, л. 66.

35) П и Б... С. 161.

36) П а в л е н к о Н. И. Птенцы гнезда Петрова. Глава: «Борис Петрович Шереметев». М., 1991. С. 147–148.

37) Р Г А Д А, ф. 396, оп. 212, д. 989, л. 32.

38) П и Б... С. 450–451.

39) В е д о м о с т и... № 10 от 22 марта 1703 г. Сообщение «из Шлютенбурга». С. 30.

40) Р Г А Д А, Кабинет Петра I, ф. 9, отд. I, кн. 25, л. 90.

41) П л е й е р... С. 603–604.

42) П и Б... С. 146.

43) См.: В а л и ш е в с к и й К. Петр Великий. Часть вторая: Человек. Книга первая: Плоть и дух. СПб., 1911. С. 173.

44) П и Б... С. 448–450.

45) Р Г А Д А, Кабинет Петра I, ф. 9, отд. I, кн. 25, л. 90 (об.).

46) П и Б... С. 147.

47) Т а м ж е. С. 148–149.

48) Т а м ж е. С. 151.

49) Российский государственный архив Военно-морского флота (далее — РГАВМФ...), ф. 177, оп. 1, д. 33, лл. 1–19.

50) И с т о р и я с у д о с т р о е н и я... С. 93–94.

51) М а к а р о в В. К. Из истории Петровской гравюры. Походная гравировальная мастерская 1703–1704 гг. // Книга. Исследования и материалы. Сборник IV. М., 1961. С. 252.

52) П и Б... С. 463–464.

53) Т а м ж е. С. 151.

54) Т а м ж е. С. 451–452.

55) Т а м ж е. С. 153.

56) М И Р Ф... С. 19.

57) П и Б... С. 452.

58) Р Г А Д А, Кабинет Петра I, ф. 9, отд. I, кн. 25, л. 90 (об.).

59) П и Б... С. 465.

60) Т а м ж е. С. 153.

61) Цит. по: Б о б р о в с к и й П. О. История лейб-гвардии Преображеского полка. Т. II. СПб., 1900 (далее — Бобровский...). С. 48.

62) М И Р Ф... С. 19.

63) П и Б... С. 154.

64) Т а м ж е. С. 466.

65) Т а м ж е. С. 467.

66) Т а м ж е. С. 452–453.

67) Т а м ж е. С. 163.

68) Б о б р о в с к и й... С. 25.

69) Р Г А Д А, Кабинет Петра I, ф. 9, отд. I, кн. 25, л. 90 (об.).

70) П л е й е р... С. 606–607.

71) Р Г А Д А, Кабинет Петра I, ф. 9, отд. I, кн. 25, л. 90 (об.).

72) П и Б... С. 469.

73) Б о б р о в с к и й... С. 25.

74) Р Г А Д А, Кабинет Петра I, ф. 9, отд. I, кн. 25, л. 90 (об.).

75) П и Б... С. 165.

76) Т а м ж е. С. 166.

77) М И Р Ф... С. 19–20.

78) Р Г А Д А, Кабинет Петра I, ф. 9, отд. I, кн. 25, л. 90 (об.).

79) М И Р Ф... С. 20–21.

80) П и Б... С. 436.

81) Т а м ж е. С. 472.

82) Р Г А Д А, Кабинет Петра I, ф. 9, отд. I, кн. 25, л. 90 (об.).

83) Ж у р н а л... С. 62.

84) Письма к государю императору Петру Великому от генерала-фельдмаршала, тайного советника, мальтийского, св. апостола Андрея, Белого Орла и Прусского Ордена кавалера, графа Бориса Петровича Ш е р е м е т е в а (далее — Письма Шереметева...). Ч. 1. М., 1778. С. 168–169.

85) Т и м ч е н к о-Р у б а н Г. И. Первые годы Петербурга. Военно-исторический очерк. С 6 чертежами и картами. СПб., 1901 (далее — Тимченко-Рубан...). С. 62.

86) Ж у р н а л... С. 62.

87) Письма Ш е р е м е т е в а... С. 169–170.

88) Книга Марсова или воинских дел от войск Царского величества Российских... СПб., 1713 (далее — Книга Марсова...). С. 19.

89) Р Г А Д А, Кабинет Петра I, ф. 9, отд. I, кн. 25, л. 90 (об.).

90) Ж у р н а л... С. 62.

91) К у р а к и н Б. И. Жизнь князя Бориса Ивановича Куракина, им самим описанная, 1676 — июля 20-го — 1709 // Архив князя Ф.А.Куракина. Кн. I. СПб., 1890 (далее — Жизнь Куракина...). С. 265.

92) П и Б... С. 167–168.

93) Т а м ж е. С. 168.

94) Цит. по: В о л ы н с к и й Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы в эпоху Великого Петра. С самым подробным описанием участия ее в Великой Северной войне. Выпуск I. 1698–1706 гг. Книга 3-я: Приложения (I–XLII). СПб., 1912 (далее — Волынский...; без специальной ссылки на цитирование). С. 7.

95) П и Б... С. 477.

96) Т и м ч е н к о-Р у б а н... С. 17.

97) В о л ы н с к и й... С. 23.

98) Ж у р н а л... С. 68.

99) К н и г а М а р с о в а... С. 13.

100) Инвентаризационные номера Военно-ученого архива Главного управления Генерального штаба: № 2336, план Ниеншанца, 1703; № 2343, план осады Ниеншанца; № 35003, Ниеншанц, 1703; см.: Каталоги, вып. I и т. III. СПб., 1806, 1810.

101) Т и м ч е н к о-Р у б а н... С. 58.

102) См.: М у р з а н о в а М. Н. «Книга Марсова» — первая книга гражданской печати, напечатанная в Петербурге // Труды Библиотеки Академии наук СССР. Том I. Л., 1948. С. 163.

103) См. рис. 8 «Иллюстраций» в кн.: В а с и л ь е в В. Н. Старинные фейерверки в России (XVII — первая половина XVIII веков). Л., 1960.

104) М а с л о в с к и й Д. Ф., генерал-майор, ординарный профессор Николаевской Академии Генштаба. Сборник Военно-исторических материалов. Выпуск 1-й. Северная война. Документы 1705–1708 гг. № 370. СПб., 1892. С. 328.

105) Т и м ч е н к о-Р у б а н... С. 64–65.

106) Р Г А Д А, Кабинет Петра I, ф. 9, отд. I, кн. 25, л. 90 (об.).

107) Ж у р н а л... С. 62–63.

108) К н и г а М а р с о в а... С. 15.

109) Т и м ч е н к о-Р у б а н... С. 66.

110) Ж и з н ь К у р а к и н а... С. 265.

111) Р Г А Д А, Кабинет Петра I, ф. 9, отд. I, кн, 25, л. 91.

112) Т и м ч е н к о-Р у б а н... С. 36.

113) К н и г а М а р с о в а... С. 16.

114) Ж у р н а л... С. 63.

115) Т и м ч е н к о-Р у б а н... С. 68–69.

116) Ж у р н а л... С. 63.

117) Р Г А Д А, Кабинет Петра I, ф. 9, отд. I, кн. 25, л. 91.

118) Т и м ч е н к о-Р у б а н... С. 70.

119) Ж у р н а л... С. 63.

120) У с т р я л о в... С. 19–21.

121) Т и м ч е н к о-Р у б а н... С. 71.

122) Р Г А Д А, Кабинет Петра I, ф. 9, отд. I, кн. 25, л. 91.

123) Ж у р н а л... С. 65.

124) Р Г А Д А, Кабинет Петра I, ф. 9, отд. I, кн. 25, л. 91.

125) П и Б... С. 171.

126) Т и м ч е н к о-Р у б а н... С. 71.

127) П и Б... С. 172.

128) Цит. по: Князь Г о л и ц ы н Н. В. К 200-летию основания Петербурга. Петербург или Петрополь? (Новые свидетельства об основании Петербурга). СПб., 1903. С. 6.

129) Ж у р н а л... С. 65–66.

130) У с т р я л о в... С. 275–276.

131) Р Г А Д А, Кабинет Петра I, ф. 9, отд. I, кн. 25, л. 91.

132) Т а м ж е.

133) Ж у р н а л... С. 66–67.

134) П и Б... С. 179.

135) [Д е н Д ж.] История российского флота в царствование Петра Великого. Перевел с неизданной английской рукописи граф Е. Путятин. СПб., 1897 (далее — Ден...). С. 8–19.

136) См.: В е с е л а г о Ф. Ф. Общий морской список. Ч. I. СПб., 1885. Статья «Фон Верден Карл Петрович».

137) В и л ь г е л ь м с А. Письмо в редакцию. «Новое время» от 29 ноября 1900 г.

138) Д е н... С. 10.

139) И с т о р и я с у д о с т р о е н и я... С. 96–87.

140) Отдел рукописей Российской Национальной библиотеки. Эрмитажное собрание. Хран. № 359, л. 8 (об.).

141) Р Г А В М Ф, ф. 223, оп. 1, д. 7, л. 18–22.

142) Ж у р н а л... С. 67.

143) Р Г А Д А, Кабинет Петра I, ф. 9, отд. I, кн. 25, л. 91 (об.).

144) Ж у р н а л... С. 76–68.

145) Полное собрание законов Российской империи. Т. IV. СПб., 1830.

146) У с т р я л о в... С. 276.

147) Р Г А Д А, Кабинет Петра I, ф. 9, отд. I, кн. 25, л. 91 (об.).

Изображение

#3 Пользователь офлайн   Александр Кас 

  • Магистр Клуба
  • Перейти к галерее
  • Вставить ник
  • Цитировать
  • Раскрыть информацию
  • Группа: Админ
  • Сообщений: 11 715
  • Регистрация: 13 Март 11
  • История, политика, дача, спорт, туризм
  • Пол:
    Мужчина
  • ГородМосква

Отправлено 11 Апрель 2013 - 15:58


Раздел 2.
БЫЛ ЛИ ПЕТР I ОСНОВАТЕЛЕМ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА?


Изображение
Неизвестный художник начала XVIII столетия.
Портрет Петра I из собрания московского Государственного исторического музея.
Судя по внешнему облику, Петр запечатлен в достаточно молодом возрасте, наиболее приближенном к тому, что соответствует описываемому в этой книге периоду. Композиционно изображение близко к известному портрету Готфрида Кнеллера, выполненному в пору пребывания царя в Англии. Однако автор живописного музейного портрета дополнил его оригинальными деталями. Петр уже имеет орден Андрея Первозванного, следовательно, портрет написан не ранее второй половины 1703 г. Любопытно, что царь изображен в высоком темном парике. Его плащ и золотистые латы тоже отличны от кнеллеровских.



I. Был ли Петр I основателем Санкт-Петербурга

Поставленный в заголовке этого раздела вопрос может показаться кому-то просто парадоксальным.

Это не так. Это не игра с читателем в мнимую многозначительность. Это вопрос, ждущий как вполне серьезного изучения, так и достойного решения. Вопрос этот впервые возник более ста лет назад. Мне почему-то кажется, что его следует разрешить — раз и навсегда. Пуcть даже не выявив бесспорную истину, но хотя бы приблизившись к ней так близко, что ее нетрудно будет рассмотреть.

Как поступает исследователь, когда перед ним встает некая проблема? Он начинает изучать документы.

Читатель и в конце этого раздела обнаружит главку «Источники и литература». Там — масса ссылок: письма, указы, расспросные речи пленных, наказы, донесения, реляции, деловые бумаги, описи, ведомости, табели, списки, выписки из приказных дел, росписи, отчеты, мемуары, выдержки из исторических сочинений — как более или менее современных событиям, так и позднего времени, вплоть до нашего...

Все это надо было изучить, а потом — начать спрашивать.

Не случайно Марк Блок, отец великой школы исторического исследования, говорил в «Апологии истории», что «тексты или археологические находки, внешне даже самые ясные и податливые, говорят лишь тогда, когда умеешь их спрашивать» 1).

Потому-то эту именно главу книги я строю в виде ряда подглавок, каждая из которых заключает в себе некий вопрос.

Однако согласитесь, что поставленный подобным образом — «Был ли Петр I основателем Санкт-Петербурга?», — этот основной вопрос сразу сам по себе порождает немало других... И прежде всего, скажем, вот какой...

II. А разве кто-нибудь считает иначе?

Представьте себе — считают. И весьма многие.

Первым назову Петра Николаевича Петрова, виднейшего исследователя начальной жизни города. В 1885 г. он создал свой фундаментальный труд — «Историю Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления по учреждениям о губерниях. 1703–1782».

Готовя свою книгу, Петров добросовестно изучил массу документов. И это изучение привело его к одному кардинальному выводу, который я и предлагаю сейчас вашему вниманию:

«В Преображенском походном журнале (Кабинет Петра I, Отд. I, кн. 25) 1 1703 года Мая 10-го записано только „был благодарный молебен“; „Мая 11-го Капитан“ — как преображенцы величали государя — „пошел в Шлютенбурх 2 сухим путем“. „13-го Мая — на яхте гулял на озере, верст 10 и больше“.
Под 14-м числом Мая записано — „Приехали на Сясьское устье“; 16 Мая „в неделю пятидесятницы (т.е. в Троицын день) — пошли“», далее с Сясьского устья, где производилась спешная стройка, мореходных судов. Наконец, под 17 Мая 1703 г. записано в Преображенском журнале: „приехали на Лодейную пристань“. Заметки эти велись при Государе, в дежурстве, и стало быть, в точности ежедневного вноса в них только того, что было, — не остается ни малейшего сомнения.
Между тем, 16 мая 1703 года, — когда Петр I находился на Сяси — ему приписывается, вполне ошибочно, — заложение Петербурга, на Неве. Тогда как о Петербурге, и после прибытия с Лодейного поля на Неву, нет помина в документах во весь Май и Июнь месяцы, 1703 года. Петр во все это время подписывал, и письма, и указы, „из лагеря, при Шлотбурге“ — как называлось расположение полков на обеих Охтах, при Ниен-Шанце 3.
Первая бумага — „из Санкт-Петербурга“ — до сих пор изысканная, уже с числом 1 Июля 1703 года 4; но 28 Июня еще обычная помета „из лагеря при Шлотбурге“ 5. Заметим, что Петр I в Троицын день закладывая редут при Азове, назвал его „Троицк“. А 29 Июня 1703 года отправил на островке Иени-Сари 6, по местной обстановке даже роскошное празднование, с обедом, тостами и пальбою из орудий, после молебствия, совершенного Митрополитом Новгородским Иовом, вызванным сюда, для совершения закладки, среди очерченной крепости, — церкви во имя святых апостолов Петра и Павла 7.
Эта закладка храма апостола Петра и есть в то же время основание Петропавловской крепости, — Санкт-Питербурх по-голландски — как любил выражаться Петр I. С 29 Июня 1703 года, следовательно, должны мы считать существование будущей столицы всей России, а не с 16-го мая, — как совершенно без основания, — уверяют нас все книги о Петербурге и медаль, выбитая в 1803 году с числом отправления празднования в память истечения 1-х ста лет, существования Петербурга.
Доказательства, нами приведенные, кажутся нам настолько ясными, что за силою их, мы уже не можем, хотя бы и хотели, допустить всеми повторяемую дату, которую вслед за другими поместил в тексте своей „Истории ц. Петра I“ Н. Г. Устрялов, пропечатав в приложении (т. IV. стр. 514. Прилож. V.), приведенные нами выдержки из Преображенского журнала, опровергающие старинное, неточное показание.
Не понимая терпимости заведомой лжи — ради ее древности и общеизвестности, — мы приурочиваем основание Города Св. Петра на Неве, первым нашим императором, к его тезоименитству, потому что Петербург основан „в его государево имя“, как сказано в редактированных самим же Петром I, первых русских ведомостях 1703 года, издававшихся в Москве и напечатанных славянским шрифтом» 4).

* * *

Я специально привел сию большую цитату в самом начале этого раздела. Петров проложил в современном ему петербурговедении слишком широкую просеку, чтобы ее можно было проигнорировать.

Однако при этом мы вполне непредвзято замечаем, что многое в его строках, написанных более ста лет назад, несовершенно.

Достаточно обратить, скажем, внимание на то, как он представлял себе процесс ведения дневника: «при Государе, в дежурстве» и т. д. Автор словно бы переносит правила распорядка современной ему дворцовой службы в начальные годы XVIII столетия.

Разумеется, никаких «дежурств» при Петре I в ту пору не было. Если уж кто и «дежурил», так, разве, одни денщики.

«Юрналы» же велись время от времени. Иногда с перерывами в месяцы. Много в них было недомолвок, ошибок. Много, значит, — и «того, чего не было» на самом деле.

Поразительно, конечно, что Петров, продемонстрировав свое умение быть хорошим изыскателем и систематизатором фактов, оставил нам столь же наглядное свидетельство диктуемого полемической увлеченностью непонимания отдельных эпизодов эпохи.

Это, конечно, печально, однако факт есть факт.

Документы обдуманы историком не слишком глубоко. Даже процитированы они не очень точно.

В аргументировке больше непосредственной увлеченности, нежели ученой логики и трезвости...

Психологическая мотивация построений Петрова тоже представляется недостаточно логичной. Судите сами.

Обдумывая содержание материалов, современных закладке Санкт-Петербурга, автор вдруг «заметил» строчки журнала, который назвал «Преображенским», — и поразился открывшейся истине. «Оказывается», Петр I покинул острова Невской дельты 11 мая и отправился к ее истоку. И, главное, нет ни одного ясного указания на то, что к 16 мая он к невскому устью вернулся!

Так, выходит, начал рассуждать автор, царя не было на Заячьем острове, где 16 мая прошла официальная церемония закладки крепости? Так была ли там вообще какая-нибудь церемония? Чего ради было ее проводить, если царь на острове отсутствовал?

Затем, подумав и отвергнув для себя 16 мая как дату заложения Санктпетербургской крепости, Петров исследовал соответствующие исторические сведения — и «обнаружил» другое число, 29 июня, которое ему вполне «подошло» по всем, как говорится, параметрам, в том числе — и по духовно-религиозным. Его он и принял как искомое...

В построениях Петрова, повторяю, немало слабых мест — и на протяжении своего рассказа я к ним вернусь.

Однако дело это не столь простое. Петрова так «запросто» не возьмешь. Одной публицистикой тут не обойтись...

* * *

Ведь вот уже и близкие современники критиковали его.

Известный военный историк Георгий Иванович Тимченко-Рубан так оценил «крамольный тезис» Петрова в своем — знакомом и исследователям жизни города, и читателям этой книги — сочинении «Первые годы Петербурга»:

«По поводу дня заложения Петропавловской крепости, а вместе с нею и города С.-Петербурга, в последние годы пущена ересь 8 автором истории этого города г. П. Н. Петровым» 5).

Однако Тимченко-Рубан не привел достаточно основательных аргументов, поддержавших бы обвинение Петрова в «ереси».

Как сам Петров, поверив данным, извлеченным им из так называемого «Преображенского журнала», посчитал их «ясными» и «сильными», — так и Тимченко-Рубан ограничился, увы, публицистическим выпадом — и только, — посчитав его, видимо, достаточно убедительным.

Между тем «тезис Петрова» оказался впечатляющим. Весьма многие историки охотно приняли его на вооружение.

Имен всех дореволюционных специалистов, высказавшихся по поводу «ереси» Петрова, я тут перечислять не стану. Ограничусь пересказом лишь одной полемики начала XX в.

Семнадцатого января 1903 г. в столичной газете «Новое время» появилась статья Николая Александровича Энгельгардта «Когда праздновать юбилей Санкт-Петербурга?»

Близилось двухсотлетие столицы — и, перечитывая посвященные ему исторические сочинения, Энгельгардт вдруг осознал, что около двух десятилетий назад Петров «изничтожил» дату 16 мая как день закладки Санктпетербургской крепости. Цитату из Петрова автор привел в своей статье вполне сочувственно. А вывод его был таков:

«История Петербурга начинается собственно с 30-го апреля 1703 года, когда Петр предложил коменданту Ниэн-Шанца сдать город „на акорд“...
Итак, нам должно праздновать или первого мая, когда Петр Великий овладел шведским городом и крепостью Ниэном... или двадцать девятого июня, день заложения собора Петра и Павла, крепости Петропавловской, города Санкт-Питер-Бурха, или, как сократил народ, — просто Питера» 6).

Вывод, как видим, сделан вполне в духе Петра Николаевича Петрова.

По крайней мере, именно с этой сочувственной статьи Николая Энгельгардта и началась в «Новом времени» полемика. Она даже перешагнула день двухсотлетия Петербурга.

Двадцать девятого января в диалог вступил Григорий Александрович Немиров, секретарь санкт-петербургского Биржевого комитета и — вследствие этого — автор изданного в 1888 г. труда под названием «Опыт истории С.-Петербургской Биржи в связи с историей С.-Петербурга, как торгового порта. Период первый. Петербургская Биржа при Петре Великом».

Немиров тоже был внимательным исследователем истории города. Но и на него «тезис Петрова» оказал сильное влияние.

В своей статье «Дни празднования юбилея С.-Петербурга» Немиров приходил к выводу, что — да, действительно, этот юбилей надо, видимо, отмечать и 1 мая, и 29 июня.

Но при этом, говорил автор, дату 16 мая никоим образом ни миновать, ни забывать нельзя 7).

Однако два месяца спустя Энгельгардт, в ту пору ревностный последователь Петрова, неуступчиво писал в статье «О дне петербургского юбилея»:

«„Преображенский походный журнал“ не оставляет никакого сомнения в том, что 16-го мая Петра Великого не было на устье Невы, на острове Иени-Сари, где возводилась крепость. Он в этот день находился на Сяси.
Скажите, возможно ли это, чтобы „закладка“ столицы России проходила в отсутствие царя?» 8).

Отмечу тут одну явную натяжку автора. 16 мая 1703 г. никто «столицу России» не закладывал. Закладывали, действительно, только крепость, вокруг которой еще предстояло вырасти новому городу.

Правда, уже 28 сентября следующего, 1704 г., Петр I назвал в письме к Меншикову Санкт-Петербург «столицей» 9).

Однако это вовсе не означает, что деревоземляная крепость, окруженная несколькими десятками деревянных же изб, уже исполняла некую «столичную функцию».

«Столица» в этом письме царя была, скорее, образом, тропом, нежели реальностью: ощущением, а не явью...

Буквально на следующий день, 30 марта, по позиции Петрова и Энгельгардта нанес удар известный петербургский профессор-историк, академик Сергей Федорович Платонов.

В письме в редакцию, озаглавленном «День основания Петербурга», он заявил, что на Преображенский «Юрнал» ссылаться в данном случае нельзя:

«Лицо, ведшее „юрнал“, называет Петра „капитаном“ и говорит о нем под 11 мая и 21 июля.
Известия же прочих чисел мая и июня относятся не к Петру, а к лицу, ведшему „юрнал“. Не Петр, а автор „юрнала“ был 16-го мая на Сясьском устье.
Уже А[фанасий] Ф[едорович] Бычков во II томе „Писем и бумаг Петра Великого“ заметил, что ошибка П. Н. Петрова состояла именно в смешении автора „юрнала“ с самим Петром» 10).

Платонов имел в виду следующие слова Афанасия Федоровича Бычкова из комментариев ко второму тому «Писем и бумаг императора Петра Великого», охватывавшему 1702–1703 гг.:

«П. Н. Петров в своей „Истории Санкт-Петербурга“ (СПб., 1885, стр. 37–40), относя записи „Юрнала“ 1703 года под 16-м и 17-м мая, касающиеся лица, ведшего этот юрнал, к Петру Великому, неверно приурочивает время основания Санкт-Петербурга к 29 июня» 11).

Энгельгардту, видимо, слова об «ошибках» не понравились.

Четыре дня спустя он напоминал в статье «К вопросу о петербургском юбилее», что 29 июня — это «Петров день», религиозный праздник. При этом автор замечал, что это — «Петров день» и в другом смысле. В том, что это — день, «открытый» в истории Санкт-Петербурга Петром Николаевичем Петровым.

«Нам однако усиленно доказывают, что „Петров день“ праздновался в Троицын» 12),— саркастически заключал Энгельгардт.

Четвертого апреля в газете «Новое время» вновь выступил Немиров.

В статье «Был ли Петр Великий при основании Петербурга» он критиковал профессора Платонова за отнесение всех записей «Юрнала» между 11 мая и 21 июля не на счет Петра I, а только «на счет Муханова» (замечу, что Ипат Муханов был писарем преображенской бомбардирской роты, и Немиров, не указывая, правда, наименования этой части, именно Муханова посчитал, видимо, автором «Юрнала»).

Попутно автор сделал и достаточно тонкое грамматическое замечание. Имея в виду слово «мы», часто попадающееся на страницах «Юрнала», он писал:

«Множественное число (слова „мы“) очевидно не может относиться ни к составителю дневника, ни к Петру, а относится к той войсковой части, которая отправлена была на Лодейную пристань» 13).

И предположив, что это была морская войсковая часть, автор дополнял:

«Разъяснить в подробностях этот вопрос следовало бы кому-нибудь из господ военных или моряков, особенно из принадлежащих к ученым комитетам сих ведомств» 14).

Видный военный ученый той поры — исследователь судеб петровской армии, выпустивший в 1900 г. первую книгу двухтомной «Истории лейб-гвардии Преображенского полка» с ценнейшими приложениями, — генерал от инфантерии и сенатор Павел Осипович Бобровский откомментировал поставленную Немировым проблему уже на следующий день (ему, естественно, вовсе не нужны были для этого ни особые приглашения, ни особые изыскания: он уже знал ответ на поставленный Немировым вопрос).

В начале статьи «К вопросу об основании Санкт-Петербурга» Бобровский высказал достаточно жесткий тезис:

«В чем состояла церемония заложения новой крепости, присутствовал ли при заложении ее царь — вопросы, по нашему мнению, не имеющие серьезного исторического значения» 15).

Однако далее, указав что царь Петр был капитаном бомбардирской роты Преображенского полка и ссылаясь на приведенные Петровым данные «Юрнала» этой роты, автор утверждал не менее решительно:

«Не подлежит сомнению тот факт, что в тот самый день, когда на острове Люст-Элант происходила церемония закладки крепости Санкт-Петербурга, бомбардирская рота со своим капитаном пошла Ладожским озером к Лодейной пристани» 16).

Таким образом, именно генерал Бобровский впервые четко указал в развернувшейся на страницах «Нового времени» полемике на принадлежность «Юрнала» к бомбардирской роте гвардейского Преображенского полка.

Однако уже 6 апреля Бобровский мог прочесть в напечатанной «Новым временем» статье председателя Русского исторического общества Александра Александровича Половцова (названной не менее решительно — «Петр Великий был при основании Петербурга») совсем противоположное мнение о местонахождении царя 16 мая 1703 г.:

«Покинув роту 14-го мая днем или вечером, царь Петр свободно мог доехать до устья Невы 15-го или утром 16-го и заложить в этот день Петербург согласно точному показанию „Марсовой книги“» 17).

Далее Половцов напоминал читателям газеты:

«„Юрнал“ есть журнал передвижения бомбардирской роты, вследствие чего и царь Петр появился в „Юрнале“ не иначе как капитан» 18).

И, наконец, автор настойчиво спрашивал:

«Кем же был веден пресловутый „Юрнал“ 1703 года?
Кто это собирательное слово „мы“, о котором в записях 16-го и 17-го мая говорится „пошли“ и „пришли“ на Лодейную пристань?
Кто эти „мы“?..» 19).

Работа над ответной статьей заняла у Бобровского полмесяца.

В этом промежутке, 10 апреля, в «Новом времени» напечатали еще одну статью Николая Энгельгардта — «Золотой ковчег Петра Великого (К вопросу о дате основания Петербурга)».

Энгельгардт сделал тут новое «открытие»:

«Если хотите найти самый точный ответ, где был и что делал Петр Великий 16-го мая 1703 года, то должно его искать... в золотом ковчеге, заделанном в фундамент Петропавловской крепости.
В[асилий] П[авлович] Авенариус 9 указал мне, что в „Русском архиве“ 1863 года (издание 2-е) на стр. 103–114 помещена статья под заголовком „О зачатии и здании царствующего града Санкт-Петербурга“... Никакого научного значения этот апокрифический рассказ иметь не может. В нем только передается известная легенда о закладке крепости с приправою разных несообразностей о дворце и генерал-губернаторе С.-Петербургском, коих, конечно, 27-го и 28-го быть не могло» 20).

Тут сразу возникает недоумение, почему Николай Энгельгардт называет «известной» легенду, о которой сам совсем недавно услышал от Василия Авенариуса. Однако относительно «несообразностей» рукописи «О зачатии и здании...» (не статьи, опубликованной в «Русском архиве» Григорием Есиповым, а именно оригинала — рукописи, хранящейся в Российской Национальной библиотеке) мы еще поговорим в этой книге.

Пока же двинемся в полемику 1903 г. далее.

Двадцать второго апреля в «Новом времени» появляется еще одна статья генерала Павла Бобровского, именуемая «Где находился Петр Великий в день закладки крепости „Санкт-Петербург“?» (позднее автор выпустил ее отдельной брошюрой, сохранив заголовок газетной статьи).

Прямо отвечая на последний вопрос, поставленный полмесяца назад в «Новом времени» Александром Половцовым, Бобровский размышлял:

«По своему положению писарь Муханов мог вести „Юрнал“ бомбардирской роты, но это не более, чем наше предположение.
Во всяком случае „дневник“ воинской части, самой близкой к Петру, с которой он был почти неразлучен в первые года Северной войны, в которой служили друзья его детства, люди большей частью интеллигентные, заслуживает полного доверия, и историки времени Петра не могут пренебрегать записями этого единственного в своем роде первоисточника. Называть его „пресловутым“ несправедливо.
Да, он очень краток, — в нем много пропусков, в нем часто под словом „капитан“ следует понимать и роту, которою он командует: „капитан пошел сухим путем“; часто также опускается подлежащее, а говорится: „пошли“, „пришли“, „приехали“.
Весьма понятно, что недомолвки, пропуски, пробелы приходится пополнять другими, столь же достоверными первоисточниками. Таковы, например, „Письма Петра“, указы, наказы, документы, хранящиеся в архивах, донесения, ведомости, списки и т. п. бумаги. Наконец, недомолвки в записях „Юрнала“ относительно „капитана“ восполняются записями непосредственно следующих дней и обратно: запись начинается о „капитане“ в единственном, а вслед за сим, в следующие дни, во множественном, без упоминания о капитане. Иногда сказано: „капитан отсель поехал“, — иногда умалчивается, в то время как Петр оказывается в другом месте.
Таких мест много. Тут-то и необходима проверка по другим источникам» 21).

Любой непредубежденный читатель согласится: характеристика блестящая!

По-своему обосновал Бобровский и ту причину, по которой царь Петр покинул 11 мая устье Невы и «пошел» к ее истоку:

«Оставляя на попечение инженерного генерала Ламберта 10, командующих войсками генералов князя Репнина и Чамберса заботу о заложении новой крепости, Петр направился на реку Сясь и затем в Лодейное Поле, чтобы личным присутствием наладить дело постройки при содействии бомбардирской роты, имеющей в своем составе людей, знакомых с кораблестроением, оснащением и вооружением» 22).

Излагает Бобровский и еще одну цель поездки:

«Побудить иностранных (голландских) кораблестроителей, при содействии своих бомбардиров, ускорить кораблестроительные работы. Спешность же этих работ вызывалась положением, занятым нашими войсками в устье Невы в первых числах мая 1703 года, и необходимостью иметь собственный военный флот для охранения предназначенной к сооружению новой крепости на острове „Люст-Элант“ от нападения крейсеровавшей на взморье неприятельской эскадры вице-адмирала Нумерса» 23).

Как видим, добывание флота для отпора Нумерсу поставлено было Бобровским в числе первоочередных целей. Роль же Петра I при этом рассматривалась автором статьи прежде всего с точки зрения административно-властной, а потому представлена автором несколько однобоко — и вот почему.

Царь Петр обделяется тут Бобровским другой мудростью — корабела, который превосходно знает, что коли уж флот не готов, то его кратковременным набегом на верфь не создашь.

Любой петровский корабел (а таковых у него в роте было немало), не говоря уж о корабелах-иностранцах (к слову, добрую половину из них составляли не голландцы, но англичане), только улыбнулся бы, услышав, что генерал от инфантерии (то есть пехотный чин) Бобровский столь крупно уповает на весомость и эффективность царского окрика.

С другой стороны, историк переоценивал серьезность возможного нападения шведов на русскую армию с моря.

В отличие от генерала Бобровского, царь Петр не мог не помнить, как в прошлом, 1702 г., вице-адмирал Нумерс бежал со своей эскадрой с Ладожского озера от напавших на него лодок отряда полковника Тыртова. В духе времени Нумерс предпочел уклониться от кровопролитного и маловразумительного по последствиям столкновения с врагом — пусть в военно-морском смысле и менее оснащенным.

Помнил царь и о флотоводческой нерешительности вице-адмирала, которую тот продемонстрировал всего за четыре дня до отъезда Петра с бомбардирами в Шлиссельбург, когда, видя, что его посыльные суда «Астрильд» и «Гедан» атакуются русскими лодками, он не сумел ничего предпринять для спасения своих судов и моряков.

Так что вряд ли Гидеон фон Нумерс мог и теперь отважиться на что-либо решительное.

Однако царь Петр все это учитывать мог, а вот генерал Бобровский, судя по всему, — не весьма. Оттого-то царь — в интерпретации историка — и ведет себя не очень разумно или хотя бы логично...

И вот сложилась парадоксальная ситуация.

Казалось бы, точный и профессионально убедительный анализ всех (или хотя бы большей части) недостатков «Юрнала», данный Бобровским, наметил и для него самого, и для других исследователей реальную программу проверки и любых его «несообразностей», и вообще всех приводимых им фактов, в том числе — и того утверждения, в силу которого родился сакраментальный «тезис Петрова».

Однако вместо такой проверки автор статьи, подобно герою Козьмы Пруткова барону фон Гринвальдусу, неколебимо стоял «все в той же позиции», характеризуя исследованный им «Юрнал 1703 г.» как —

«...тот самый источник, по записям которого с 11-го по 17-е мая мы приходим... к заключению... что Петр Великий со своими бомбардирами 16-го мая, в день Пятидесятницы, находился на пути к Лодейной пристани» 24).

Авторитетность мнения Бобровского была очень велика.

На следующий день после выступления генерала Григорий Немиров начал на страницах «Нового времени» публикацию своего «Дневника основания Петербурга» 25). Это было многосодержательное исследование (как и «Дневник наименования Петербурга» 26), тоже начатый историком в «Новом времени», но не доведенный до конца). Однако Немиров не смог, увы, придти к твердому мнению относительно того, был все-таки Петр I на Невском устье 16 мая или нет.

То есть «фактов для размышления» он привел множество. Но от окончательного вывода воздержался. Ту же тенденцию сохранил он и в выпущенной через два года книге «Троицкий собор, что на Петербургской стороне, в 1703–1903 гг.».

В газетной же полемике Немиров четко определил одну задачу, которая и сегодня представляется вполне существенной:

«Если юрнал действительно журнал Петра Великого и если записи действительно относятся к какому-либо лицу, то таким лицом основательнее всего считать самого Петра, как то считал П. Н. Петров, или же надо доказать, к кому же именно эти записи относятся, или что юрнал не журнал Петра» 27).

Что «Юрнал» не есть личный журнал Петра I, но дневник бомбардирской роты Преображенского полка, достаточно убедительно продемонстрировал уже Бобровский. А вот чтобы выяснить, «к кому же именно эти записи относятся», надо проанализировать содержание «Юрнала 1703 года», памятуя, конечно, об осторожно-аналитичной, но справедливой его оценке генералом Бобровским и избегая при этом его неколебимой убежденности в правоте трактовки, которой он придерживался в окончательных своих выводах.

Это я и постараюсь сделать в последующих главах очерка.

* * *

Покинем, впрочем, сейчас Санкт-Петербург начала прошлого века с его газетными полемистами и обратимся к срединной временной точке между ними и нашими годами, то есть — к стыку полустолетий, к тогдашнему Ленинграду и его ученым-историкам.

Более полувека назад, а точнее — в 1948 г., опубликован был сборник «Петербург петровского времени». А в нем — очерк университетского профессора Алексея Владимировича Предтеченского «Основание Петербурга». Вот как представлял автор историю опровержения Петровым дня 16 мая как даты заложения крепости на Заячьем острове:

«Эта дата была принята за день основания Петербурга и в течение 182 лет не возбуждала никаких сомнений. В 1885 году появилось известное исследование П. Н. Петрова „История Санкт-Петербурга“, в котором автор заявил, что днем основания крепости следует считать не 16 мая, а 29 июня.
В пользу своего положения Петров выдвинул три довода: 1) 16 мая Петр находился на Сяси, а без него не могло состояться такое важное событие, как закладка Петербурга» 28).

Не будем касаться других соображений Петрова, тем более, что они нам уже известны. Кроме того, согласитесь, — весомость первого так велика, что остальные делает маловажными.

Нас интересует сейчас, как интерпретирует положения Петрова профессор Предтеченский. А он уже через страницу развертывает первый его довод в следующем умозаключении:

«11 мая Петр отправился из Шлотбурга к Шлиссельбургу и 17 мая был в Лодейном Поле, как это явствует из записей „Журнала бомбардирской роты“, опубликованного Н. Г. Устряловым.

Оставался Петр там очень недолго: 20 мая он уже снова был в Шлотбурге. Сведений о том, что делал Петр в Лодейном Поле, в нашем распоряжении нет. Надо полагать, что он ограничился лишь общим осмотром верфи, на которой работы еще не успели развернуться, и отдал некоторые необходимые распоряжения, оставляя более активное участие в руководстве кораблестроительными работами на будущее время, когда исчезнет угроза нападения Крониорта 11 и будет налажена постройка крепости. Этим, вероятно, и объясняется скорое возвращение Петра на Неву.
Таким образом, закладка крепости произошла в отсутствие Петра, что вполне объяснимо, если принять во внимание напряженную обстановку, создавшуюся на Неве и требовавшую принятия быстрых мер» 29).

Что вызывает сомнение в приведенных рассуждениях?

Первое: не имея, по собственному признанию, в своем распоряжении сведений «о том, что делал Петр в Лодейном Поле», Предтеченский, тем не менее, придумывает царю «занятия» для него на верфи, не будучи ни специалистом в корабельных делах эпохи Петра, ни хотя бы автором каких-либо исторических работ на эту тему.

Второе: угроза со стороны Кронъйорта была не так уж и велика.

В 1702 г. барона бил воевода Петр Апраксин (гораздо меньшими силами, нежели те, которыми располагал в мае 1703 г. на Неве царь Петр), а спустя два месяца армию шведа сильно потрепал и сам царь.

Нетрудно сделать вывод, что дело у Предтеченского обстояло тут примерно так, как у Бобровского с Нумерсом: у обоих не было по данному вопросу собственных квалифицированных исторических исследований или хотя бы ссылок на серьезные источники, что и привело ученых к сомнительным предположениям.

Третье: не выдерживает критики и психологическая характеристика, которую Предтеченский дает Петру I.

Он делает царя каким-то попрыгунчиком.

То Петр у автора без основательных причин мчится на Олонецкую верфь, пропуская ради маловразумительного «лодейнопольского похода» закладку новой фортеции.

То, проведя без толку на Свири три дня — то есть опять-таки вне всякой логики, — возвращается на Неву, к Шлотбургу, из этого совершенно безрезультативного «похода» во имя явно химерической «угрозы нападения Крониорта».

Понять логику построений профессора Предтеченского можно: ведь он опирался на труды серьезных предшественников.

И Петр Петров, и Павел Бобровский были в исторической науке величинами весьма заметных масштабов.

Однако — применительно к конкретным положениям их трудов — я постарался дать читателю хотя бы общее представление о некой даже курьезности их недостатков: о «модернистском» представлении Петрова относительно «дворцовой жизни» эпохи Петра; о не весьма основательной осведомленности Бобровского в специфике сугубо кораблестроительного процесса той же самой эпохи.

Предтеченский, увы, лишь повторил эти промахи...

* * *

Тут я хотел бы сказать по ходу дела следующее.

Отрывками из некоторых исторических или искусствоведческих работ, которые я привел или буду еще приводить в своем очерке ниже, разумеется, не исчерпывается список тех историков или искусствоведов, что были и по сей день остаются убеждены в правоте «тезисов Петрова».

Я обращаюсь к именам наиболее известным, к мнению ученых наиболее авторитетных и многое сделавших в сфере изучения истории раннего Санкт-Петербурга.

И если, говоря о них, я подвергаю сомнению некоторые высказанные ими положения, сам придерживаясь иной точки зрения, то мое согласие или несогласие с ними ничуть не умаляет моего уважения к этим людям.

Я всегда, к примеру, помню, что мой университетский диплом филолога и журналиста подписан был некогда председателем экзаменационной комиссии Алексеем Владимировичем Предтеченским, — и моя благодарность человеку, «выпустившему меня в люди», вполне совместима с моим почитанием его как крупного питерского филолога и историка. Умение спорить достойно и по сути дела, умение аргументированно отстаивать свои взгляды (а следовательно, искать и находить нужные аргументы) — один из непременных признаков петербургской культуры, которой учили нас такие мастера, как профессор Предтеченский.

Да и другие цитируемые мною авторы, по неизменному моему убеждению — люди не просто известные, но и достойнейшие специалисты.

Вот, скажем, — видный географ и историк Александр Иванович Попов, уже не раз упоминавшийся в других разделах этой книги.

Он пишет в «Следах времен минувших» (год издания — 1981) о Ниеншанце:

«Петр I, взяв город, приказал разрушить и срыть все укрепления, а затем заложил основу Санкт-Петербурга на Заячьем острове (Янис-саари), начав 29 июня 1703 г. постройку Петропавловской крепости» 30).

Можно было бы, указывая на явные неточности Попова, долго говорить о том, что Петр «города» не брал (он взял только крепость, ибо город был сожжен — брать было нечего). Что к 29 июня значительная часть крепости была уже построена (об этом речь пойдет дальше). Что крепость именовалась поначалу вовсе не «Петропавловской», а «Санктпетербургской», точнее — «крепость Санкт-Питербурх».

Но я ограничусь лишь сожалением о том, что Александр Иванович Попов просто повторил тут вывод Петрова, не прибегнув при этом ни к каким собственным доказательствам, хотя, наверняка, мог бы это попытаться сделать — что было бы интересно...

Вот — книга известного питерского историка Владимира Васильевича Мавродина «Основание Петербурга» (цитирую по изданию 1983 г.). Автор опять-таки покорно вторит Петрову:

«В день закладки крепости — 16 мая — Петра не было на Заячьем острове: 11 мая царь уехал в Лодейное Поле, откуда вернулся в Шлотбург лишь 20 мая. Фактически закладку крепости на Заячьем острове, на месте крохотного „поселения чухонского“, жители которого вымерли, вел не Петр, а его „друг сердешный“ А. Д. Меншиков» 31).

Тут, как видим, к упоминавшимся уже генералом Бобровским деятелям петровского окружения — Жозефу Ламберу, Аниките Репнину и Ивану Чамберсу — «присоединился», наконец-то, и Александр Данилович Меншиков.

Пассаж Мавродина тоже несвободен от неточностей.

Царь Петр не уезжал 11 мая «в Лодейное Поле»: он уехал в Шлиссельбург.

Нет документов, указывающих на его возвращение в Шлотбург 20 мая: этим числом помечено лишь его письмо.

На Заячьем острове вряд ли в ту пору было какое-то «поселение чухонское» — после гибели живших там подданных графа Стенбока (не исключено, что шведов, а не «чухонцев»- эстов) на «Тойфенсхольме» — «Чертовом острове» — вряд ли кто захотел бы селиться; впрочем, впереди нам встретится сочинение Феофана Прокоповича, который тоже упоминает о поселении неких «Чухонцев» — этого свидетельства, отделенного от года основания Петербурга лишь полутора десятилетиями, не стоит отвергать.

Надо прямо сказать, что нет документов, указывающих на то, кто именно вел закладку Санктпетербургской крепости, иначе не было бы и всех долговременных споров об этом.

Тем не менее, приведенная цитата из книги Мавродина пользуется почему-то особой приязнью у популяризаторов ранней жизни Петербурга. Ее приводят повсеместно.

На авторитет университетского профессора часто ссылаются так, будто Владимир Васильевич, как минимум, лично присутствовал при закладке крепости и является официальным хронистом основания Петербурга, хотя Мавродин, напомню, просто повторил зады Петрова, правда, вполне резонно упомянув Меншикова среди тех, кто на самом деле закладывал крепость.

А вот — и новое расширение «списка закладников».

Это из статьи Марины Викторовны Иогансен «К вопросу об авторе генерального плана Петербурга петровского времени» в искусствоведческом сборнике «От Средневековья к Новому времени», вышедшем в 1984 г. (Иогансен — одна из наиболее плодотворно работающих и многое находящих исследовательниц в области строительства и архитектуры петровского времени):

«Вместо себя он оставил свой чертеж и верных сподвижников (Н. М. Зотова, А. Д. Меншикова, Г. И. Головина, Ю. Ю. Трубецкого, К. А. Нарышкина), которые уже руководили подобными работами в других местах. Поэтому он мог спокойно отлучиться на 10 дней для не менее важного, неотложного и притом совершенно нового дела — налаживания строительства военных кораблей на р. Сязь, в чем он был едва ли не лучшим тогда специалистом в России» 32).

Доводы Иогансен, увы, тоже небезошибочны и требуют комментария.

Для начала замечу, что тезис об «оставленном чертеже» в нашей исторической литературе не нов и узнаваем. Еще в 1901 г. Георгий Тимченко-Рубан писал в «Первых годах Петербурга», предвосхищая другого деятеля военной мысли, — Павла Бобровского:

«Заложить крепость на выбранном месте и по готовому чертежу дело не хитрое, справятся и без него» 33).

Суть, однако, не в новизне или неновизне высказываемых тезисов. Суть в том, насколько безошибочны аргументы, его подкрепляющие. А ошибки тут есть, даже фактические.

В «Г. И. Головине», скажем, Иогансен объединила Федора Алексеевича Головина и Гаврилу Ивановича Головкина, которые оба были 16 мая на Неве. Оба, действительно, руководили более полугода назад — в конце 1702 — постройкой шлиссельбургских бастионов, как и Зотов с Меншиковым и Нарышкиным, однако в строительстве Санктпетербургской крепости Головин участия не принимал, а для Трубецкого руководство над сооружением одного из бастионов крепости на Заячьем было внове.

«Налаживать строительство военных кораблей» на реке Сясь (не «Сязь», как дважды пишет исследовательница) не было необходимости: оно велось там с 1702 г. (правда, велось не весьма удачно — об этом ниже, — но Петру не по силам было «налаживать» просушку некондиционного леса).

В России в ту пору работал ряд первоклассных кораблестроителей — Ричард Козенс, Осип Най, Ричард Броун, — ничуть не уступавшие в мастерстве царю Петру, так что исследовательнице имело бы смысл сказать не о мастерах «в России», а о «русских мастерах».

Факт отъезда Петра в Шлиссельбург автор цитаты искусно использует для доказательства того, что царь якобы лично составил первоначальный чертеж Санктпетербургской крепости, который и вручил-де перед отъездом «закладчикам». Однако это еще требует серьезных доказательств, и подробнее я буду говорить об этом ниже.

Пока же можно констатировать, что отъезд царя 11 мая из Шлотбурга тяжелым грузом давит на наших исследователей, заставляя их (при всех сомнениях относительно пребывания царя на Неве 16 мая) все время «изобретать» доказательства причастности Петра I если уж не непосредственно к закладке крепости, так хоть к идее и интеллектуально-инженерному обеспечению этой закладки.

Намерение понятное, но не весьма серьезное...

В этом смысле своеобразным итогом таких «изобретений» служит высказывание Андрея Владимировича Иконникова в его книге «Тысяча лет русской архитектуры», вышедшей в 1990 г.:

«Началом Петербурга стала закладка 16 мая 1703 года „светлейшим князем“ А[лександром] Д[аниловичем] Меншиковым и военным инженером А[дамом] Кирхинштейном мощной крепости „Санкт-Питер-Бурх“, за которой потом утвердилось название Петропавловской.
Сам Петр I не присутствовал на закладке, хотя, по-видимому, с самого начала было ясно — начато строительство не только военного форпоста, но и большого города...
Это всегда казалось историкам странным — не только потому, что нарушало ритуальную сторону дела, но и потому, что в окружении Петра не было людей, столь же хорошо, как и он, знавших военно-инженерную науку.
М. В. Иогансен видит объяснение в том, что Петр оставил чертеж, который выполнил сам, лично обследовав Невское устье (приписываемые ему планы земляных укреплений Петропавловской крепости сохранились)» 34).

Тут опять-таки есть многое, что надо бы поправить, начиная с мелких фактов.

Можно заметить, скажем, что в 1703 г. Меншиков не был ни князем Римской империи, ни, тем более, российским «светлейшим князем».

Что именем «Санкт-Питер-Бурх» крепость не называли: ее именовали «Санкт-Питербурхом».

Что два плана «приписываемых» Петру I «земляных укреплений Петропавловской крепости» адресуются ему достаточно гипотетично, однако Иконников даже не рассматривает этот вопрос.

Зато в итоговой фразе Иконникова ясно просматривается логическая цепочка: от «довода номер один» Петрова (и хотя, заметьте, имя Петрова в книге «Тысяча лет русской архитектуры» даже не упоминается, но его «довод» для Иконникова, видимо, абсолютно априорен) — к «разъяснениям» Иогансен об «оставленном чертеже», а после этого — и к итоговому признанию Иконниковым этих «объяснений» очередной «истиной в последней инстанции».

Не без связи с неясностью вопроса о месте пребывания царя с 11 по 20 мая наиболее эрудированные петроведы и петербурговеды весьма деликатно обходят или трактуют его.

Евгений Викторович Анисимов, например, в книге «Время петровских реформ» 1989 г. издания употребляет достаточно осторожную, безличную формулировку:

«16 мая 1703 года такая крепость была основана на острове Луст-Эланд и названа Санкт-Питербурхом» 35).

Николай Иванович Павленко, создатель капитальной биографии «Петр Великий» (1990 г.) пишет об этом событии так:

«Царь нисколько не сомневался в том, что шведы... в ближайшие месяцы предпримут отчаянные попытки сбросить русских с берегов Невы. Поэтому сразу же были приняты меры к укреплению устья Невы» 36) .

И вслед за этим автор цитирует «Гисторию Свейской войны», в которой о личном участии царя в закладке крепости не сказано ни слова.

Искусствовед Светозар Павлович Заварихин, автор изданного в 1996 г. труда «Явление Санктъ-Питеръ-Бурха», размышляет:

«Неясно также, был ли Петр на закладке крепости, — историки до сих пор спорят об этом (более вероятно, что был, не мог не быть на столь значительном мероприятии)» 37).

Прогресс ощущается, но сомнения все еще велики...

Правда, совсем недавно Евгений Анисимов в предисловии к книге «Город под морем...» (1996 г.) написал такие слова:

«Если вопрос о том, был ли Петр Великий в день закладки крепости на Заячьем острове или уехал накануне на Ладогу, кажется, все-таки решен А. М. Шарымовым в пользу первой версии, то другие, не менее важные вопросы первоначальной истории Петербурга остаются без ответа» 38).

Однако слова эти написаны уже после того, как мой очерк «Был ли Петр I основателем Санкт-Петербурга?» опубликовали в 1992 г. в журнале «Аврора» (собственно, сочинение, которое видит сейчас перед собой читатель, и есть расширенный и исправленный вариант авроровской публикации).

А сейчас, видимо, стоит вспомнить, что, помимо отдаленных от петровской эпохи исследований, существовали ведь и документы именно того времени. Поинтересуемся же...

_______________
1 Хочу уведомить читателя, что в этой цитате я ради точности сохраняю стиль (в том числе — и выделения), орфографию и пунктуацию автора.
2 Это — Шлиссельбург, новгородский Орешек, переименованный шведами в Нотэборг. Россияне называли его «Нотен-» и «Нотебургом», а Шлиссельбург — «Шлютен», «Шлютель-», «Слютель-», «Слюсенбурхом», а также просто «Шлюшеном».
3 Ниеншанц, он же, по-русски, Канцы, или Шанцы. На Западе его именовали еще Шанцер Ние, Шанц-тер-Ниен, Сханстерней, Сханстернев. Петр его переименовал в Шлотбург.
4 На письме Тихона Стрешнева, посланном из Москвы 22 июня 1703 г., — помета: «Принето с почты в Санкт-Питербурхе, июня 30 день, 1703-го» 2).
5 На письме Федора Апраксина, посланном из Воронежа 18 июня, — помета: «Принето с почты в новозастроенной крепости, июня 28 день 1703-го» 3).
6 Точнее — Яниссари, то есть «Заячий остров».
7 Об историчности факта закладки церкви и об отсутствии 29 июня 1703 г. на Заячьем острове митрополита Иова см. публикацию писем Иова и мой комментарий в главе «Каковы майские реалии рукописи вне событий 16 мая?».
8 Здесь и далее выделено в цитатах мной. — А.Ш.
9 Василий Павлович Авенариус — питерский литератор, писавший на исторические темы, в том числе и об основании Санкт-Петербурга.
10 Инженер-генерал именовался так в «Марсовой книге», но на самом деле его фамилия была Ламбер.
11 Барона Абраама Кронъйорта, до 5 апреля 1703 г. командовавшего шведской Ингерманландской армией, стоявшей в мае 1703 г. у Выборга.

Изображение

#4 Пользователь офлайн   Александр Кас 

  • Магистр Клуба
  • Перейти к галерее
  • Вставить ник
  • Цитировать
  • Раскрыть информацию
  • Группа: Админ
  • Сообщений: 11 715
  • Регистрация: 13 Март 11
  • История, политика, дача, спорт, туризм
  • Пол:
    Мужчина
  • ГородМосква

Отправлено 11 Апрель 2013 - 16:17

III. Что на сей счет говорят исторические источники

Двадцать пятого июня 1703 г. Оттон-Антон Плейер — австрийский (точнее — цесарский) резидент при русском дворе в Москве — доносил своему государю, главе Священной Римской империи, в Вену:

«Русские не только очень хорошо укрепляют фортецию Ниеншанца, но и возводят недалеко от нее новую мощную крепость, основав укрепление в миле от фортеции, в устье реки Невы и на острове, выгодно расположенном у моря, где работают 20 000 человек. Она должна быть вся из камня» 39).

Сведение Плейера достаточно смутно и рождает возражения.

Во-первых, Шлотбургская (бывшая Ниеншанцкая) фортеция не укреплялась, а была вскоре взорвана.

Во-вторых, из-за неточности перевода (я даю его в новом варианте) историки вообще не могли понять, о каких именно «мощных крепостях» пишет резидент.

В-третьих, как мы знаем, первоначальная Санктпетербургская крепость была дерево-земляной; из камня ее начали возводить только в 1706 г.

Несмотря на это, известие Плейера (наряду с письмом канцлера Головина резиденту Готовцеву, помеченным тем же 25 июня 1703 г., — о нем речь пойдет ниже, в главе «Каковы майские реалии рукописи вне событий 16 мая?») является все же первым, в котором, пусть и косвенно, упомянуто о закладке на «выгодно расположенном у моря» острове новой крепости — будущей Санктпетербургской.

Однако Плейер ничего не сообщает тут об участии царя Петра в закладке этой фортеции.

Семнадцатого июля московский резидент направил цесарю в Вену некоторые новые подробности о строительстве на Неве:

«В этом году больше не будет предпринято ничего существенного, будут лишь возводиться — как на воде, так и на суше — мощные укрепления в завоеванных местностях и на путях из Лифляндии в Ингерманландию, чтобы к будущему году, бросив все силы, надежнее и как можно раньше начать что-либо значительное.
Царь отправился в Олонец 1, чтобы доставить построенный там военный корабль в Ниеншанц (который теперь называют Шлотбургом), имея при этом в виду по прибытии этого корабля укрепить свои позиции... фрегатами с Ладоги и после этого атаковать из построенной на острове новой крепости (названной Петербургом) 13 шведских кораблей и прогнать их, чтобы в будущем они не препятствовали высадке в Финляндии, как это происходит и по сей день» 40).

Несмотря на то, что и в этом сведении Плейера мы не находим слов об участии царя в закладке крепости, оно драгоценно тем, что в нем впервые упомянуто точное имя новой фортеции, новый топоним в дельте Невы — «Петербург».

В русских источниках название «Петербург» появилось только на следующий день — в сообщении «Ведомостей» (я не исключаю того, что Плейер, ознакомившись с этим выпуском накануне, использовал в своем письме сведения из него):

«Из новыя крепости Питербурга пишут, что нынешнего Июля в 7 день, Господин генерал Чамберс с четырьмя полками конных, да с двумя пеших, ходили на генерала Крониорта» 41).

Изображение
Страница петровских «Ведомостей» от 18 июля 1703 г. с первым упоминанием имени новой невской крепости — «Питербурга». Небезынтересно вспомнить, что со дня основания крепости прошло два месяца: строительство явно держалось в определенном секрете.



И тут о закладке крепости речи не идет — лишь констатируется, что русские войска, выступившие против генерала Кронъйорта, начали поход от новоназванной крепости.

Двадцать седьмого июля 1703 г. Александр Меншиков сообщал Петру I из Петербурга на Олонецкую верфь:

«Лошадей работничьих, о которых в предреченном писме вашем ко мне написано, я отпустил. Присем прислал я к вашей милости юрнал (которой изволь сам выправить) да 12 памаранцов для употребления во здравие» 42).

Речь в письме шла, без сомнения, о журнале, впоследствии получившем название «Юрнал о взятии крепости Новых Канец» и в 1713 г. изданном в «Книге Марсовой».

Немаловажно, что упомянутый Меншиковым в его письме «Юрнал» — самое современное закладке Санктпетербургской крепости отечественное историческое сочинение, завершенное, как можно предположить, в молодом Петербурге не позднее середины июля, после чего переписанное и отосланное Петру I, тогда уже действительно находившемуся на верфи в Лодейном Поле.

Не в этом ли «Юрнале» отыщем мы интересующий нас ответ на вопрос об участии царя Петра в закладке крепости?

Увы, об этом событии тут говорится достаточно невнятно:

«Между тем временем господин капитан бомбардирский изволил осматривать близ к морю удобного места для здания новой фортеции и потом в скором времени изволил обыскать единый остров зело удобного положения места, на котором в скором времени, а имянно мая в 16 день в неделю Пятидесятницы фортецыю заложили и нарекли имя оной Санктпитербурх» 43).

И этот, и сходные с ним (отличающиеся мелочами) тексты сохранились в московском Российском архиве древних актов (РГАДА) — в ряде редакций «Журнала кабинета его императорского величества» за 1702–1709 гг. и «Журнала Кабинетского Императора Петра Великого с 1702-го году по 1711-й год».


В некоторых местах (правда, не в процитированном отрывке) тексты эти, действительно, правлены рукой Петра I.

Однако «Журналы кабинетские» — призведения времени более позднего. Они относились к началу 1720-х гг., когда Алексей Васильевич Макаров, кабинет-секретарь Петра I, начал работу над «Гисторией Свейской войны», составленной по первоначальным ее документам и названной при издании — «Журнал или Поденная записка...».

То обстоятельство, что все перечисленные отечественные тексты 2 пестрят фразеологическими совпадениями («между тем же временем», поиски «удобного места» и т. д.), позволяет выдвинуть предположение о едином изначальном авторстве их, начиная с «Юрнала о взятии Новых Канец».

Автором этим мог быть все тот же Алексей Макаров (кажется, этого соображения никто из отечественных историков пока не высказывал).

Хотя он и начал службу в петровском Кабинете с 1704 г., но до того — еще в 1703 г. — служит в Канцелярии Меншикова, откуда, вероятнее всего, и происходил посланный в июле царю Петру на Свирь журнал о взятии Ниеншанца.

Оригинал же этого «Юрнала» в архивном собрании бумаг не найден. И мы сегодня не знаем, правил ли Петр I именно этот полученный им на верфи «Юрнал», а если правил, то в чем эта правка заключалась.

Одно совершенно ясно: царь «Юрнал» прочел (ведь Меншиков отослал его на Свирь).

При этом царь не просто прочел текст, но сохранил в нем упоминание о личном осмотре островов Невской дельты и отыскании того из них, на котором «в скором времени» заложена была Санктпетербургская фортеция. Причем, именно в этом — прочтенном — виде он вошел и в реляцию о взятии «Новых Канец», и в «Марсову Книгу», и в «Кабинетские журналы», послужившие основой для «Гистории Свейской войны».

Отметим это для себя.

Однако запомним и безличность, неясность слов относительно деяния более раннего — «заложили и нарекли».

Кто именно «заложил» крепость? Кто «нарек»?

Не логичнее ли было бы, как предположил в газетной полемике 1903 г. Николай Энгельгардт, прочесть здесь такую, к примеру, фразу: «Господин Капитан изволил самолично фортецию заложить»?

Однако такой фразы в «Юрнале о взятии Новых Канец» мы не обнаруживаем.

Вполне официальным источником были и «Ведомости». Что можно отыскать о заложении крепости в них?

Девятнадцатого сентября 1703 г. — в двадцать шестом выпуске «Ведомостей» — появилось первое сообщение о построении Санкт-Петербурга, правда, еще не названного своим именем (хотя, мы помним, оно и было уже упомянуто в № 23 от 18 июля):

«Из Риги июля во 2 день.
Из Нарвы подорожные извещают, что Его Царское Величество не далече от Шлотбурга при море город и крепость строить велел, чтоб в предь все товары, которые к Риге, к Нарве и к Канцу приходили, тамо пристанище имели, так же бы и персицкие и китайские товары туда же приходили» 44).

Четвертого октября, в двадцать девятом выпуске «Ведомостей», появилось новое, из того же адреса, известие:

«Из Риги августа в 24 день.
Его Царское Величество, по взятии Шлотбурга в одной миле от туды ближе к Восточному [Балтийскому] морю на острове новую и зело угодную крепость построить велел, в ней же шесть бастионов, где работали дватцать тысящь человек подкопщиков, и тое крепость на свое государское имянование, прозванием Питербургом обновити указал» 45).

Обращает на себя внимание фактологическое совпадение известия «Ведомостей» с письмами резидента Плейера, направленными в июне– июле венскому цесарю.

Не они ли лежали в основе слухов, достигших к августу Риги? Или, может быть, они имели в основе некий неустановленный пока русский источник?

Плейер, в частности, назвал в своем письме новую фортецию не «Санкт-Петербургом», а просто «Петербургом». Не это ли лежит в основе неточности и в сообщении из Риги, где было сказано, что царь присвоил будто бы крепости свое имя?

К слову, таков же источник и заблуждения Петра Петрова, который рассматривал «Санкт-Петербург» не как «город святого Петра», но именно как «Петербург» — «город Петра», то есть город царя Петра I.

Однако царь Петр не называл новую крепость «на свое государское имянование». Он назвал ее во имя своего духовного патрона — святого апостола Петра, который, таким образом, стал и духовным покровителем молодого города на Неве.

Нас, однако, интересует сейчас даже не это.

Нас интересует то, что в обоих сообщениях «Ведомостей» ясно обозначена воля царя Петра к основанию «города и крепости» в Невской дельте. Но о личном его участии в акте такого основания не сказано ни слова.

Запомним и это.

Существуют еще иностранные описания юного Санкт-Петербурга, в которых нашел отражение интересующий нас вопрос.

Первым назову «Точное известие о новопостроенном его царским величеством Петром Алексеевичем на Большой Неве и Восточном море городе и крепости Санкт-Петербург, а также о крепостце Кроншлот и их окрестностях» (напомню, что до последнего времени сочинение это поминалось нашими историками по названию, данному ему автором самого известного раннего его перевода — Афанасием Федоровичем Бычковым: «Описание Санкт-Петербурга и Кроншлота в 1710-м и 1711-м годах»).

«Точное известие...» издано было в 1713 г. в Лейпциге. А принадлежит оно — как абсолютно обоснованно установил петербургский исследователь Юрий Николаевич Беспятых — перу немецкого путешественника и писателя Геркенса (само же его сочинение подписано было лишь двумя инициалами: в одном случае — «H.G.», означающими, по предположению Беспятых, «Herr Gerkens»; в другом — «J.G.», может быть «Johann Gericken или Gericke»?).

Тут мы встречаем следующее рассуждение:

«Поскольку его величеству очень полюбилась эта местность, то он при благоприятной возможности решил заложить на реке Большой Неве крепость.
Правда, поначалу его величество весьма удивлялся, почему шведы укрепленный Шанцер Ние [Ниеншанц] не поставили ближе к Восточному морю, и первоначально свою задуманную новую крепость хотел заложить в самом устье реки. Однако же возникли серьезные соображения, согласно которым и это было бы не слишком хорошо.
Поэтому он наконец избрал среднее и, в силу различных причин определив для этого место, где ныне расположен С.-Петербург, заложил там крепость» 46) .

Напомню по этому поводу читателю и о намерении короля Густава II Адольфа завести торговый город ближе к заливу, и о том, что еще за пять лет до основания Санкт-Петербурга генерал Кронъйорт тоже предлагал подумать Карлу XII о перенесении Ниеншанца от впадения Охты в Неву к слиянию Невы с заливом. Царь Петр об этом, вероятно, не знал — отсюда и его удивление относительно местоположения шведской крепости и города, стоявшего, к слову, на месте древнего русского порта Ниена, он же — Невское Устье, о чем царь, видимо, тоже не слышал...

Что до «Точного известия...» Геркенса, то следует отметить один немаловажный момент: оно предназначалось для вполне официального распространения в Европе.

Беспятых убедительно доказал, что сочинение это было составлено, вероятнее всего, по прямому заказу ближайшего окружения царя Петра: с благословения, если не его самого, то, судя по всему, канцлера тех лет Гаврилы Ивановича Головкина.

В «Точном известии...» Геркенса мы хронологически впервые находим слово «заложил», относящееся непосредственно к царю Петру.

Значит, русское правительство тогда (в отличие от первых сообщений в «Ведомостях» 1703 г.) уже было, видимо, заинтересовано, чтобы о личном участии государя в заложении на Балтике нового города стало широко известно.

Не исключено, что в первый год существования крепости не было твердой уверенности в том, что шведы не отвоюют Невскую дельту и не сроют крепость. Однако минуло десять лет, стала реальностью победоносная Полтава, стал прошлым грозивший крупным поражением Прутский поход, изменилось значение обретавшего статус столицы Петербурга — переменилась и трактовка событий его основания.

Геркенс, видимо, был осведомлен о сугубо официальной точке зрения и знаком со сводом имеющих хождение официальных же толкований — поэтому «Точное известие...» можно рассматривать именно как сведение историческое.

Изображение
Страница из «Журнала или Поденной записки...», в которой говорится о «заложении и наименовании крепости Санктпетербург».


Характер вполне официального государственного заказа носили и работы барона Генриха фон Гюйсена, или Гизена, как именовали его современники.

Уроженец германского Эссена, доктор права и дипломат, Гюйсен состоял на службе царя Петра с 1702 г. Он был, как охарактеризовал его историк Петр Пекарский, «учено-литературным агентом русского правительства» 47) .

С конца 1703 г. барон фон Гюйсен был воспитателем царевича Алексея Петровича. Осенью того года находился в главной ставке русской армии на Неве — и был свидетелем заключительной фазы построения Санктпетербурской крепости, хорошо, вероятно, осведомленным и о перипетиях ее закладки.

Перу барона Генриха фон Гюйсена принадлежат дневник осады Нарвы и Дерпта в 1704 г., множество статей и памфлетов в защиту деятельности Петра I и его правительства, неизданная «История Великой России», а также «Журнал государя Петра I с 1695 по 1709, сочиненный бароном Гизеном».


В последнем из упомянутых трудов Гюйсена тоже находится описание закладки Санктпетербургской крепости:

«Между тем же временем Его Царское Величество, разсудя, что место положение Нейшанца не зело полезно было для пристани, и ради намерений его изволил оное место оставить и крепость ту раззорить, а вместо того, обыскав удобное местоположение, начертал сам по совершенству своего знания в фортификациях [план крепости] и заложил в скором времени, а имянно: сего майя 16 дня крепость и город ближе к Балтийскому морю, которой наречен Санктпитербург» 48).

Гюйсен говорит тут о двух важных обстоятельствах.

Во-первых, о том, что царь Петр самолично заложил «крепость и город».

Во-вторых, о том, что царь был и автором плана крепости.

К последнему утверждению мы еще вернемся. Но пока я позволю заметить, что Марина Викторовна Иогансен в своей статье об авторе генерального плана Петербурга могла бы и сослаться на весомое мнение Гюйсена: это, все же, аргумент, и пройти мимо него было, думается, неосмотрительно...

Теперь — еще об одном документальном сочинении. Оно уже знакомо нам. Это — «Журнал или Поденная записка Блаженныя и вечнодостойныя памяти государя императора Петра Великого...» (он же — «Гистория Свейской войны»).

Первая часть труда Алексея Макарова, царского кабинет-секретаря, как явствует из «Предисловия» его издателя — историка и публициста князя Михайлы Михайловича Щербатова, — была подготовлена к печати еще при Екатерине I, но в свет вышла только в 1770 г., в царствование Екатерины II.

Как значится на титуле труда, он был«напечатан с обретающихся в Кабинетной архиве списков, правленных собственною рукою Его Императорского Величества» 49). Так что редактированный лично царем «Журнал» — сочинение исторически весомое.

Вот что говорит «Поденная записка» о заложении крепости:

«По взятии Канец отправлен воинский совет, тот ли шанец крепить, или иное место удобнее искать (понеже оный мал, далеко от моря, и место не гораздо крепко от натуры), в котором положено искать новаго места, и по нескольких днях найдено к тому удобное место остров, который назывался Люст Елант (то есть веселый остров), где в 16 день майя (в неделю пятидесятницы) крепость заложена и именована Санктпетербург, где осталась часть войска (которыми брали Канцы) с Генералом Князем Репниным» 50).

Как видим, здесь сохранена все та же «тенденция безличности», что и в «Юрнале о взятии Новых Канец», — еще более, однако, усиленная.

Говорится, скажем, о замысле воинского совета, который, конечно, проходил в присутствии и под руководством царя, однако об этом присутствии даже не упоминается.

Говорится о поиске острова для крепости, но, в отличие от многих других источников, опять-таки умалчивается, что остров этот лично отыскал сам царь.

Наконец, говорится о закладке крепости, но тут вновь начинается невнятица: кто-то «заложил», кто-то «именовал».

Словом, в «Поденной записке» — по причине, видимо, свойственной царю Петру I тяги к «невыпячиванию» собственной личности — cохранена «коллективистская тенденция» ранних документов и сведений, относящихся к моменту основания Петербурга.

Наметившаяся было в сочинениях Геркенса и Гюйсена линия признания личного участия Петра I в закладке Санктпетербургской фортеции исчезла.

* * *

Завершить этот список сочинений я хотел бы трудом, созданным позднее, около 1730 г., а свет увидевшим, как и макаровская «Гистория», лишь в конце XVIII в.

Я имею в виду «Историю императора Петра Великого от рождения его до Полтавской баталии и взятии в плен остальных шведских войск при Переволочне, включительно» архиепископа Новгородского Феофана Прокоповича, изданную в Петербурге в 1788 г.

Я хочу представить вам из этого сочинения довольно большой отрывок, который дает впечатляющую картину и Невской дельты, и деяний, предпринятых в ней царем Петром I. При этом мне хотелось бы сделать его несколько понятнее нынешнему читателю, — и поэтому я даю его в пересказе на более или менее современный литературный язык, сохраняя при этом топонимику автора.

Ну, а тому, кто захочет сам насладиться изысканными старославянизмами Феофана в подлиннике, не составит труда заказать и прочесть его «Историю» в библиотеке.

Итак, Феофан Прокопович пишет о времени закладки:

«Замыслив воздвигнуть в возвращенных Невских пределах крепость и царствующий град, Царь Петр постарался сам высмотреть угодное к тому место и, сев в водные суда, начал прилежно осматривать берега и острова Невы от крепости Канцев до морского устья, внимая советам прочих искусных в том деле людей.
Тут надлежит нам воочию представить оные места словно бы изображенными на живописной доске.
Река Нева течет с востока на запад, исходя не из какого-то явного жерла, но из Ладожского озера (и при этом-то истоке стоит вышеупомянутая крепость Ноттенбург, именовавшаяся прежде Орешком, а ныне —Слюсенбургом), и впадает в Финское море, имея общую длину течения сверху вниз более семидесяти верст. Около шестидесяти верст — вплоть до упомянутой выше фортеции Канцев — она протекает единым правильным руслом, вбирая в себя с обеих сторон немало мелких речек.
Минувши же Канцы, река делится на три большие рукава, из которых южный и средний, охватив большое пространство земли, впадают в морское устье, а охваченная ими земля именуется Васильевским островом.
Северные же рукава, сами опять-таки текущие по разным руслам и сызнова сливающиеся, приемля в себя поток от среднего рукава и также смешиваясь с водами морского устья, образуют несколько больших и меньших островов.
Между этими островами есть малый островок, стоящий у самого разделения южного и среднего русел. Этот-то островок и оказался пригоден для новой крепости, поскольку был и достаточно мал, чтобы не оставить за крепостными стенами лишней земли, однако и не столь мал, чтобы не иметь достаточного для фортеции места, и имел вокруг себя приличную для корабельного хода глубину. А кроме того имел то преимущество, что был местом обзора всех окружающих речных рукавов и островов, словно бы служа стражем этих мест.
Было на нем некое Чухонское жилье — несколько стоящих меж кустов рыбацких хижин.
Другие же острова стояли поросшие густым лесом, и между этими лесами немного было сухой земли — везде грязь и слякоть, так что и ходить по ним было плохо...
Когда же совет постановил быть на вышеупомянутом островке фортеции и именоваться ей — по имени Апостола Петра — Санктпетербургом, тотчас указано было: присылать к тому делу работников со всех сторон Государства, а самое основание этого града произвести воинской рукой.
А великой славе этого дела способствовало то, что за ним присматривали не малые лица, но сам Царь Петр и при нем — высокие его Министры» 51).

Сочинение Феофана как бы итожит «коллективистскую тенденцию» сочинений петровского времени.

В нем опять-таки не говорится внятно о личном участии царя Петра в «зачатии» — то есть в закладке — крепости.

Оно лишь фиксирует его поиск «островка» для нее (и то — внмательно прислушиваясь к советам сопровождавших его в этом поиске лиц).

Затем упоминается решение коллективного же воинского совета о построении фортеции на островке, а уж после этого — об участии царя и его министров в «здании» — в построении — крепости.

* * *

И тут самое время вернуться нам к исходной точке нашего рассказа и вспомнить сомнения Петра Петрова и других историков города, вылившихся в их уверенность в том, что закладку будущей столицы совершили в момент, когда Петр I находился в сакраментальном «лодейнопольском походе».

В свою очередь, это понуждает нас обратиться, наконец, еще к одному документу, вроде бы весьма убедительно свидетельствующему против присутствия Петра I в день 16 мая на Заячьем острове.

Это — дневник, или «Юрнал 1703 года» бомбардирской роты гвардейского Преображенского полка. Рассказ о нем придется разграничить на несколько подразделов.

* * *

1) Для начала надо ответить на один весьма существенный вопрос: о каком именно дневнике идет, собственно, речь?

Ведь многие исследователи и беллетристы, знакомые с документами эпохи довольно поверхностно, принимают за «петровские журналы» что угодно — «Журналы» Макарова и Гюйсена, походные «поденки» 1695–1696 гг., «диариуши» военачальников и флотоводцев, моряков, драгунов и пехотинцев Апраксина и Шереметева, Крейса и Боциса, Меншикова и Ренне, Брюса и Бутурлина, Наума Сенявина и Мишукова, — кроме тех дневников, которые Петр I действительно вел сам в 1715–1716, 1718–1719 и 1721–1722 гг.

«Личными журналами Петра» нередко именуют и ряд дневников, которые, начиная с 1698 г., долгое время вел человек, фамилия которого нам по сию пору была неизвестна.

Не попытаться ли было установить эту фамилию?..



2) Уже более трех десятилетий назад, в 1969 г. историк Татьяна Семеновна Майкова четко определила в журнальной статье «Военные „юрналы“ Петровского времени» следующее:

«Так называемые „походные журналы Петра Великого“ — это большая группа значительно отличающихся друг от друга по содержанию дневниковых записей, которые велись как самим Петром I, так и другими лицами и не только во время походов и путешествий царя... но почти непрерывно с 1695 по 1725 гг.» 52).

Дневники эти хранятся в РГАДА — в той части девятого архивного фонда, который именуется «Кабинет Петра I».

«Кабинет» составлен был еще во второй половине XVIII в. знакомым нам князем Михайлой Михайловичем Щербатовым.

Он разделил все бумаги, относящиеся к царствованию Петра, на два отделения: «исходящие» (указы, письма, записки, заметки и чертежи самого Петра I — плюс исторические сочинения Макарова, Гюйсена, Прокоповича, Шафирова и других — плюс «диариуши», которые вели в штабах Апраксина и Шереметева, — плюс те самые походные дневники, о которых пойдет сейчас речь) и «входящие» — письма к Петру I и различного рода документы, касающиеся Северной войны.

Ныне два эти отделения разбиты еще и на семь описей.

В первой описи находятся записные книги указов Петра I. Во второй — остальная часть щербатовского первого отделения.

И вот теперь будет понятнее, если я скажу, что интересующие нас дневники хранятся в РГАДА — в «Кабинете Петра I и его продолжении» девятого фонда, в двадцать пятой и двадцать седьмой книгах второй описи первого отделения.

Двадцать пятая книга — это толстый фолиант с золотым императорским российским орлом на красном кожаном титуле.

В книге этой переплетены три дневника. Первый — касающийся путешествий и Азовских походов Петра I за 1695–1696 гг. Второй — «диариуши» 1697 и 1698 гг. Третий — «юрналы» за 1699–1709 гг.



3) Что до походных журналов 1695–1696 гг., то известно, что их по инициативе «князь-папы» Никиты Моисеевича Зотова вели подьячие во главе с Аверкием Леонтьевым. Позже они были обработаны дьяком Ларионовым, после чего переписаны набело — и в таком виде включены в двадцать пятую книгу.

Но вот в 1960-е гг. Татьяна Майкова обнаружила в ЦГАДА (тогда «Российский» архив назывался «Центральным», отсюда — аббревиатура) подлинники этих дневников, и стало ясно, что тексты из двадцать пятой книги есть не что иное, как воспроизведение к о п и й дневников первоначальных.

Так что, если уж попытаться быть точным, то надо признать, что и заголовок книги об этих (и других) дневниках, изданных в прошлом веке Афанасием Бычковым, должен был бы звучать не как «Походные и путевые журналы императора Петра I», а иначе: «Походные и путевые журналы 1695–1689 гг. времен царя Петра I», — поскольку сам Петр не написал в них ни строки, да к тому же в ту пору императором не был.

Кроме того, журналы этих лет из двадцать пятой книги нельзя воспринимать в качестве подлинников. Да, это — серьезный документ эпохи. Да, ими можно пользоваться как первоисточником хронологии событий, как фактологическим источником. Но при этом надо всегда помнить, что первоисточник этот есть воспроизведение подлинника, почти адекватное ему, но не дословное и имеющее с ним разночтения...



4) С 1697 г. меняется не только формат журнала и авторский почерк (мы, правда, должны помнить, что это мог быть почерк переписчика), но, главное — авторский стиль записей.

В предыдущие два года царь в дневниках не упоминался. С 1697 г. он в них «появляется».

Автор журнала почтительно-фамильярно называет Петра «десятником». Дневники велись во время первого заграничного путешествия Петра I, когда в составе Великого посольства он был зарегистриован как «десятник Петр Михайлов» — и в таком именно качестве работал на Амстердамской верфи.

А рядом с ним учились корабельному мастерству многие его «птенцы», один из которых и вел, видимо, этот журнал. Но о том, кто это мог быть — в следующей главе.



5) С ноября 1698 г. в стилистике журналов вновь наступает перемена.

«Ноября в 4 день поехал с Москвы на Воронеж» 53), —
так начинается новый «петровский журнал».
Две страницы из журналов 1695 и 1698 гг. приводятся здесь для иллюстрации разницы писарских почерков, которыми они перебелялись после составления.

Изображение
Шестая и седьмая строки сверху (первые две строки августовской записи в журнале 1695 г.):
«В 1 д. Был окрик на генерала Лефорта и то небольшой».


Изображение
Пятая строка сверху в журнале 1698 г.:
«В ночи приехал Данилович к нам на шлюпках».


Все приводимые в этой книге архивные дневниковые записи и письма (за исключением особо оговариваемых случаев) в книжном варианте публикуются впервые.

Итак, судя по всему, начинается служба нового лица, которое будет теперь вести сей «диариуш» долгие годы.

Повествовательность в дневниках исчезает.

Записи становятся короче и жестче.

Никакой лирики, никакой особой теплоты по отношению к царю нет. Теперь он — просто «Капитан». Капитан бомбардирской роты, чаще всего даже не называемый по чину, а тем более — по имени.

Просто фиксируются определенные его действия, причем выбор их для занесения в «Юрнал» зависит исключительно от автора дневника.

По-видимому, автор этот был менее близок к Петру, нежели составитель (или составители) предыдущих «юрналов». Оттого, вероятно, он и пишет о царе с меньшим пиететом. Оттого и ведет дневники более сдержанно, — в силу более, видимо, замкнутого и самостоятельного характера.

К тому же, в его журнале появляется авторское «я» (пример я приведу чуть позже).

Словом, стиль человека, взявшегося за перо в ноябре 1698 г., столь лаконично своеобразен, что его отличаешь, даже когда он встречается вперемешку с текстами других лиц (так, к слову, поступил составитель «Извлечений из путевых журналов императора Петра Великого...» моряк-историк Сергей Елагин, смешавший, без указания авторства, под эгидой единой хронологической канвы журналы, веденные разными людьми).

Стоит, правда, специально поразмыслить над тем, действительно ли одному человеку принадлежали эти журналы.



6) Когда в 1699 г. автор употребляет выражение типа:
«Стали за противным 3 ветром» 54), —
мы можем быть уверены, что позже встретим подобную же формулу.

И впрямь, в дневнике за октябрь 1704 г. читаем:

«Во 2 д. октября в понедельник... мы стояли за противным ветром...
В 5 д. Стояли за противным ветром» 55).

В то же время, в журналах за 1704, 1705, 1706 и 1707 гг. попадаются и другие сходные особенности.

Слово «шторм» всюду означает у автора отнюдь не «штормовую непогоду» (последняя именуется везде просто «погодой»), а «штурм», «атаку», «приступ». Слово «эмблемы» автор однозначно пишет как «проблемы». И таких ниточек, тянущихся от одного года к другому, соединющих эти дневники воедино, очень много.

Изображение
Иной почерк записей в апреле—мае 1698 г.; первая строка майских записей:
«В 15 д. С гостиного двора десятник (то есть царь Петр I. — А.Ш.) поехал».


Изображение
Ноябрьская запись нового «Юрнала» 1699 г. открывается так: «Ноября в 4 д. поехал с Москвы на Воронеж».
Это — начало службы нового лица, которое будет вести «юрналы» долгое время.


Сейчас я приведу еще несколько примеров таких «связок», но сначала замечу, что в двадцать седьмой книге первого отделения «Кабинета Петра I» есть целая кипа журналов, о которой историк Афанасий Бычков пишет так:

«В I части Собрания Журналов и Календарей... находятся... Журналы от 1711 по 1720 год включительно, которые от прежних Журналов совершенно отличаются своею редакциею.
Сии Журналы, сколько можно судить по их содержанию, были ведены лицом, жившим постоянно в Петербурге и состоявшим на службе во флоте или при Адмиралтействе» 56).

Бычков был прав: автор этих дневников, как мы вскоре сами убедимся, действительно был жителем столицы и строил там корабли. Жаль только, что Афанасий Федорович не заметил несомненного сходства «редакции» журналов 1711–1720 гг. с теми, что писались в 1698–1709 гг.

Конечно, стиль их претерпел некоторые изменения — в силу того, что автор их постарел и переменил образ жизни. Однако стоит просто сравнить оба свода дневников, чтобы убедиться в характерности оборотов, присущих именно этим «юрналам» и именно одному, судя по всему, автору.

Итак, вот — только два примера из множества аналогичных.

Двадцать второго августа 1703 г.:
«Спустили корабль, именуемый Штандр...» 57);

двадцать четвертого сентября 1704 г.:
«Спустили шнау, именуемую Мункер; на ней кушали...» 58);

двадцать восьмого октября 1706 г.:
«Спустили судно, которое строил Федосей Скляев, именуемое Надежда» 59);

двадцать шестого октября 1707 г.:
«Спустили бригантин, именуемый Святой Андрей; и на том судне веселились довольно...» 60);

шестого мая 1714 г.:
«Спустили фрегат, именуемый Илья Пророк» 61);

тринадцатого октября 1717 г.:
«Спустили корабль, именуемый Александр» 62);

седьмого мая 1718 г.:
«Спустили прам, именуемый Олифант...» 63);

пятнадцатого мая того же года:
«Спустили корабль, именуемый Нептун Козенцовой работы» 64).

И так далее. Примеры эти можно умножить.

А теперь — обратный счет.

Последняя, октябрьская запись за 1720 г. такова:

«В 14-й день не стало господина Генерала Маеора Романа Вилимовича Брюса» 65).

Заметив, правда, что комендант Санктпетербургской крепости Роман Вилимович Брюс умер в чине генерала-поручика (то есть, рангом выше того, что указан в журнале), обращу внимание читателя на то, что выделенные слова перекликаются на протяжении лет с рядом других дневниковых записей.

К примеру, запись от 25 апреля 1719 г.:
«Не стало Государя Царевича Петра Петровича в 3-м часу пополудни» 66);

двадцать шестого июня 1718 г.:
«Не стало Царевича Алексея Петровича...» 67);

тридцатого мая 1701 г.:
«Веселилис доволно; и сего ж числа не стало Копсина» 68).

Изображение
Три нижние строки в августовских записях 1703 г.: «В 22 д. в неделю [воскресенье] спустили карабль имянуемой Штандр. Тогож числа спустили буер Веин трагарс».

Изображение
Из записей 1717 г. — третья строка снизу: «Октября в 13 д. спустили карабль имянуемой Александр». Отметим и другие записи — первую (январскую), а также десятую и одиннадцатую (сентябрьские) строки: «Генваря в 20 д. заложили прам. В 17 д. не стало князя Федора Юрьевича [Ромодановского]. В 23 д. не стало Никиты Моисеевича [Зотова]».


Я специально привел столь длинные списки совпадений ради того, чтобы отождествить одну, единую руку, писавшую все эти строки.

Повторю, что подобных характерных значков раскинуто по всем журналам — от ноября 1698 до октября 1720 гг. — немалое число. Это и есть основа моей уверенности в том, что автор этих «Юрналов» — один, одна и та же личность...

* * *

А теперь, пожалуй, пора обратиться и к той проблеме, которую еще на заре века затронул историк Григорий Немиров: кому же именно все-таки принадлежат записки бомбардирского «Юрнала 1703 года»? К кому они относятся?..

_______________
1 Точнее — на Лодейнопольскую, или Олонецкую верфь на Свири.
2 А к текстам этим вполне можно подключить и «Журнал Гюйсена», о котором речь пойдет ниже и который создавался, конечно, после знакомства автора с современными ему историческими сочинениями.
3 То есть противоположным движению судна.




Изображение

#5 Пользователь офлайн   Александр Кас 

  • Магистр Клуба
  • Перейти к галерее
  • Вставить ник
  • Цитировать
  • Раскрыть информацию
  • Группа: Админ
  • Сообщений: 11 715
  • Регистрация: 13 Март 11
  • История, политика, дача, спорт, туризм
  • Пол:
    Мужчина
  • ГородМосква

Отправлено 11 Апрель 2013 - 16:21

V. Зачем Петр I поехал 11 мая в Шлиссельбург

Представим: вот царь уезжает из Шлотбурга 11 мая.

Выезжает засветло (распорядок его дня всегда начинался с восходом солнца, а тут уж и белые ночи подступали) — и имеет возможность попасть в Шлиссельбург к раннему вечеру. Едет «сухим путем», то есть, видимо, наезженной шведами, уже подсохшей кратчайшей дорогой: правобережьем от бывшего Ниеншанца до Шлиссельбурга через Келтуши — нынешние Колтуши.

И вот — вопрос: а зачем он, собственно, туда едет?

Генерал Бобровский, как помним, говорил: «чтобы побудить иностранных корабелов ускорить судостроительные работы».

Что же тогда он и день, и другой проводит в Шлиссельбурге, где никаких «иностраных корабелов» нет?

Что же не едет ни на Сясьскую (ближнюю), ни на Олонецкую (более отдаленную) верфи? Может, все же дело не в «иностранцах»?..

Что же тогда и Меншиков, оставшийся в Шлотбурге, в письме, полученном на Лодейной пристани именно 11 мая, дает наказы Олонецкому коменданту Яковлеву о плотниках, монастырских делах, офицерском жалованье и требует прислать ему —

«...подлинную ведомость: много ли всяких статей пушек вылито и в какие калибры» 107)?

Зачем он просит об этом, если в тот же день, 11 мая, «пошел сухим путем» в свой «лодейнопольский поход» сам царь?

Ведь если Петр собирался побывать у Яковлева на Олонецкой верфи, то ознакомился бы со всеми запрашиваемыми Меншиковым сведениями сам и до того, как Данилыч получил бы их в Шлотбурге, да к тому же увидел бы все своими глазами.

Не означает ли в таком случае наказ Меншикова, что царь, вышедший, якобы в свой «лодейнопольский поход», на самом-то деле вовсе не собирался посещать Лодейную пристань и вообще реку Свирь, на которой эта пристань стоит?

Но если царь и не начинал никакого «лодейнопольского похода», то, повторю, зачем тогда он поехал в Шлиссельбург? И что он там вообще делал?

Мы знаем, что 13 мая он «на яхте гулял на озере верст 10 и больше».

А во вторую половину дня 13 мая что делал? А что — днем раньше? А вечером одиннадцатого?

Неужели все это время нравственно готовился к тому, чтобы поторопить «иностранных корабелов» на Свири?..

Думаю, у царя было несколько причин для того, чтобы провести в Шлиссельбурге два с половиной дня во внешне видимой бездеятельности, которая на самом-то деле была и работой, и ожиданием новых значительных дел.

Об этих причинах и пойдет теперь речь.

Причина первая.

Петру нужна была психологическая передышка. Ему необходимо было передохнуть от обилия только что полученных впечатлений — одних из наиболее ярких в его жизни, а потому потребовавших немалых душевных затрат. Вспомните эти его дни.

Осада и взятие Ниенщанца — последнего оплота шведов перед выходом в Балтику.

Морская разведка островов, начатая под шведскими ядрами и пулями с крепостных верков.

Празднование Ниеншанцкой победы и начальный осмотр Невской дельты с ее реками и островами.

Участие в опаснейшем кровопролитном предприятии: в смелой атаке и — несмотря на отважное сопротивление шведов — в пленении двух их военных судов в ночь с 6 на 7 мая.

Проведение военного совета, определившего невозможность сохранения главной крепости на месте взятого Ниеншанца.

Радость награждения орденом Андрея Первозванного за бой 7 мая — и новый праздник по этому поводу.

Все это — за десять дней.

Несомненно, впечатлительная натура тридцатилетнего Петра получила мощную эмоциональную встряску. А впереди — еще масса неотложнейших дел, которые надо делать скоро и решительно.

И Петр едет в Шлиссельбург. Тут — не походная, лагерная жизнь. Тут можно стряхнуть с себя груз впечатлений — и осмотреться, здраво оценить все задачи — и решить ближайшие.

Петр не пирует — он «гуляет» по озеру на яхте.

Он не кидается под вражеские пули, он занят другими делами: фортификационными и гравировальными — о них речь впереди.

А кроме того, он ждет...

Ожидание — это вторая причина его пребывания тут.

Чего же он ожидал?

Прежде всего, прихода судна и плотников.

Около 9 мая Меншиков послал на Олонецкую верфь коменданту Яковлеву письмо, полученное в Лодейной пристани 11 мая:

«...Плотники... изволь прислать в Шлисельбурх за кораблем...» 108).

Плотники, напомню, требовались для починки шведского судна «Астрильд», которое весьма значительно пострадало в результате ночного боя 7 мая.

Петр, добравшийся «сухим путем» до Шлиссельбурга быстрее, чем привели к крепости поврежденное судно, ждал его прихода. Ждал он и присылки Яковлевым плотников с Лодейной пристани (те могли прибыть не ранее 13 мая, поскольку письмо Меншикова получено было 11-го)...

Вспомним еще: 1 мая сдалась на аккорд крепость Ниеншанц и 2 мая ее переименовали в Шлотбург, а шведский гарнизон разместили на невском побережье, пока победители-московиты позволят ему идти к своим — к Ингерманландской армии, номинальным начальником которой оставался еще генерал Кронъйорт.

Макаровская «Поденная записка» сообщает:

«В 9 день тот Канецкий гарнизон по акорду отпущен в Выборг» 109).

Без большого обоза, по знакомой дороге (достаточно хорошей — остатки ее сохранились на Карельском перешейке и сегодня), получив в пути подводы от стоявших за Сестрой-рекой гарнизонов, солдаты бывшего Ниеншанца могли попасть в Выборг уже к утру 12 мая, оповестив Кронъйорта о случившемся.

Петр выжидал в Шлиссельбурге, как отреагирует шведский генерал на захват крепости: сразу же двинется на россиян (и тогда Петру надлежало немедленно быть к своим войскам) или останется в Выборге, постоянно угрожая возможным нападением на Шлотбург и тем препятствуя корпусу Шереметева осаждать на юго-западе Ям и Копорье?

Кронъйорт прореагирует на выход русских войск к заливу только в июле, но царь этого знать не мог — и потому выжидал ближайшей реакции шведа...

Третья причина связана была с деятельностью голландского гравера Питера Пикарта (1668/1669–1737), который в 1703–1704 гг. руководил Походной гравировальной мастерской, после чего до своей смерти работал в Петербурге, а потому заслуживает особого рассказа, которому я и посвящу несколько нижеследующих страниц.

Пикарт был пасынком известного в Голландии офортиста Адриана Схонебека, или Шхонебека, как его принято называть в России. В книге «Гравюра петровского времени» Мария Андреевна Алексеева сообщает интересные данные о нем:

«С Россией, как показывает ряд не учтенных до сих пор документов, у Шхонебека были давние связи.
До женитьбы 1 молодой гравер побывал там вместе с отцом. Затем... он был в Москве в 1696—начале 1697 г. Там находились дети его жены и сам он был принят с „великими приятствами“, о чем мы узнаем из его прошения 1697 г.
...Оказавшись в 1687—начале 1698 г. вместе с Петром в Амстердаме, Шхонебек, вероятно, помогал царю...
Шхонебек принес на его квартиру на верфи Ост-Индской компании медную дощечку и материалы для гравирования и вместе с ним выполнил офорт „Аллегория победы над турками“» 110).

Голландская исследовательница Йозин Дриссен добавляет:

«В Амстердаме Петр пригласил Шхонебека переехать в Москву и поступить на царскую службу...
Адриан Шхонебек (ок. 1657 – ок. 1714 2), ученик Ромейна де Хооге, закрывает свою процветающую лавку гравюр на Калверстраат... и отправляется в Москву, работать при дворе» 111).

В столице, при Оружейной палате, даровитый и энергичный, скорый на руку и работоспособный голландец создал мастерскую для изготовления и печатания светских гравюр. Четыре года спустя он вызвал в Москву Питера Пикарта, до той поры работавшего в амстердамской мастерской отчима.

Двадцать восьмого августа 1702 г. Пикарт с женой Иезинной (Йозин) и четырьмя детьми вступил на русскую землю в архангельском порту (русские войска во главе с царем в этот день двинулись от Нюхчи Онежским озером к Ладоге).

Пикарты долго ждали попутного обоза. Время было осеннее, дороги к той поре уже развезло — надо было, чтобы их подморозило. Наезженный путь на Москву проходил через Великий Устюг, Вологду, Ярославль. Ехали медленно. В столицу обоз дотащился только к самому концу года.


В мастерской Схонебека вовсю шла подготовка к новогоднему празднеству. Завершали работу над гравированными изображениями транспарантов: позже их изготовляли в натуральную величину в артиллерийском ведомстве, в Пушкарском приказе.

Впоследствии голландский путешественник и гравер Корнелий де Бруин сообщил об этом празднике:

«В первый день нового, 1703 года сделаны были приготовления, необходимые для потешных огней по случаю взятия Нотенбурга. Потешный огонь сожжен был на берегу Москвы реки, позади Кремля, в месте, называемом „Царский луг“ 3» 112).

Итак, фейерверк посвящен был взятию Нотэборга.

Специфика работы мастерской Схонебека в том и состояла, что его граверы, поспевая за событиями, обязаны были как можно скорее реагировать на них. Произведения создавались в сроки, несравнимые с темпами изготовления старинных российских церковных гравюр. Неторопливая резцовая техника старых русских мастеров уступала место оперативной технике офорта.

Оттого-то мастерской Схонебека, как позже — гравировальным мастерским московского Печатного двора (Питер Пикарт и Алексей Зубов), Гражданской типографии (Василий Киприянов), а также Санктпетербургской типографии (Алексей Зубов, Алексей Ростовцев и Питер Пикарт), — удалось создать так много произведений, по которым мы судим сегодня о том времени.

Немало российских учеников Адриана Схонебека стали позже известными художниками. Это — граверы Алексей и Иван Зубовы, Петр Бунин, Иван Никитин, Степан Закройщиков, Василий Томилин, Егор Воробьев.

Рядом с ними работали печатники Варфоломей Терехов, Матвей Познанский и Парфен Иванов.

А еще — терщики, то есть чистильщики медных досок, Иван Кормилицын и Иван Фомин.

Теперь к ним присоединился новый гравер — Питер Пикарт.

Он поселился с семьей в купленном для него казною доме в московской Новонемецкой слободе. Ходил по улицам столицы, заполнял страницы альбома рисунками (они и теперь хранятся в эрмитажном собрании рисунков Схонебека и Пикарта).

Однако в покое прожить удалось там недолго.

В начале марта подьячий Оружейной палаты вручил Пикарту предписание:

«В нынешнем 1703 году марта в 5-м числе по указу великого государя и по приказу боярина Федора Алексеевича Головина с товарыщи велено послать из Оружейной палаты в Шлисельбурх грыдорованного [гравировального] дела мастера Петра Пикарда, да с ним того дела ученика Петра Бунина для грыдорования всяких в прилучении его, великого государя дел» 113).

В Ямском приказе граверу с учеником выдали на проезд с восемью подводами до Шлиссельбурга «по рублю по шти алтын с денгою на подводу». Бунин получил еще два рубля подъемных, «чтоб с холоду и с голоду безвремянно не умереть».

Затем, в марте и в мае, из Москвы к истоку Невы отправили три медные доски, «крепкую водку» (кислоту) для их травления, ветошки для их протирки, восковые свечи, смолу, кисти, гвозди, а также бумагу — александрийскую, книжную, и голландскую, «под слоном», то есть с водяным знаком, изображающим слона.

Все это и знаменовало начало работы художественной экспедиции под руководством Питера Пикарта, которую уже в наши дни Владимир Кузьмич Макаров, питерский искусствовед и сотрудник отдела эстампов Российской национальной библиотеки (ныне РНБ, а тогда — Государственной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина) назвал Походной гравировальной мастерской 1703—1704 гг. 114).

Мастерская эта, выражаясь современным языком, была визуально-информационным центром, который должен был средствами офорта пропагандировать в Европе достижения и завоевания российского государства.

Впрочем, гравюры мастерской — своего рода «Окна РОСТА» времен Петра I — рассказывали об этих успехах и московитам...

По присланному в самом конце мая в Москву из района Невской дельты указу канцлера Головина в мастерскую выслали еще три большие медные доски, «какие дадены Андрияну Шонбеку для печатания города Шлюсельбурха» 115).

«Город Шлюсельбурх», который «печатал» Схонебек, был не чем иным, как офортом «Осада крепости Шлюсельбурх», работу над которым гравер завершил в 1703 г.

Тема была животрепещущая и царю особо близкая, однако Пикарт, видимо, нуждался в медных досках, предназначавшихся для не менее срочной и немалой важности работы.

Первого июля в тот же район из столицы выехали гравировальных дел печатник Варфоломей Терехов и терщик Иван Кормилицын. Прогонные деньги им выдали от Москвы до Шлотбурга.

Работа Походной гравировальной мастерской, таким образом, охватила уже все течение Невы от теперешней Петрокрепости до бывшего Ниеншанца (Шлотбурга).

События, происходившие тут, составляли сюжетную основу пикартовских гравюр, рисунков, офортов. Их дошло до нас из 1703 г. совсем немного.

В отделе рисунков Государственного Эрмитажа, напомню, хранится альбом работ Схонебека и Пикарта. В нем есть выполненные пером и тушью «портреты» шнявы «Астрильд» и бота «Гедан». Пикарт зарисовал их в Шлотбурге с натуры вскоре после захвата этих судов солдатами Петра 116).

Изображение
Питер Пикарт. Шнява «Астрильд». Офорт 1703 г.

Позже «портреты» эти не раз воспроизводились. Гравюры с них находятся в Отделе эстампов Российской национальной библиотеки. На гравюрах — надписи:

«Шведской Шнау, оружием его державнейшаго ЦАРСКАГО Величества взят вустье восточнаго, или Балтийскаго Моря, пред Питер бургом маия в ... день, 1703. Повелением ЦАРСКАГО Величества рисовал под шлот бургом, а грыдоровал на Москве Питер Пикарт» 117).

Видим мы эти суда и на большой батальной гравюре, изображающей ночной бой 7 мая. Выполнена она была для «Книги Марсовой» — и Мария Алексеева пишет о ней:

«Наибольший интерес представляет гравюра „Взятие шведских судов ‘Астрильд’ и ‘Гедан’ в устье Невы 7 мая 1703 г.“ Ее автором, по-видимому, является А. Зубов...
Гравюра, изображающая сцену взятия судов „Астрильд“ и „Гедан“, была исполнена в 1720-х гг.; и, может быть, оригиналом для нее послужил несохранившийся рисунок Пикарта 1703 г.» 118).

Хочу сказать, что я не сомневаюсь в том, что такой рисунок, а может быть, даже и гравюра (ныне утраченные) некогда существовали.

Трудно представить, чтобы Пикарт, специально посланный в свою экспедицию, несомненно побывавший на месте боя, сделавший зарисовки, а впоследствии и гравюры плененных судов, по непонятной причине передал бы другому человеку работу над первым своим российским батальным произведением.

Он и сам великолепно справился бы с такой работой. Разве что копию мог бы, действительно, доверить кому-то другому.

Этого обстоятельства, однако, большинство авторов, так или иначе комментирующих эту работу, не принимают во внимание — и авторство ее приписывают либо Схонебеку, либо Зубову. Я не исключаю, что копию ее мог сделать в 1703-м и 1720 г. и тот, и другой, но уверен в первоначальном авторстве Питера Пикарта...

В том же эрмитажном альбоме имеются рисунок «Кроншлот», тоже работы Пикарта. Думаю, он снял его с чертежа Доминико Трезини: в нем ощущается конструктивность и жесткость чертежа.

Единственный экземпляр гравюры, сделанный Пикартом по своему рисунку, хранит сейчас отдел эстампов РНБ...

В единственном же экземпляре имеется в эрмитажном отделе русской культуры гравюра Пикарта, о которой искусствовед Макаров писал:

«„Остров Котлин“ — гравюра, сделанная с наброска Петра I в первых числах октября 1703 г.» 119).

* * *

Поговорим теперь и еще об одной работе 1703 г.

В отделе картографии Библиотеки Российской Академии наук (БРАН) есть гравированная карта 120) с двумя сразу бросающимися в глаза надписями: «Rusland» и «Oost see».

Вторая из них сразу определяет национальную принадлежность гравера: так именовали Балтийское море голландцы.

В левом нижнем углу карты — изображение мраморной доски. По ее бокам — две колонны: «столпы» с грудами скошенных колосьев и рыбацких сетей у подножий.

Нет сомнения, что гравер собирался поместить на доске наименование карты и разъяснение изображенного — так называемую «легенду». Она, правда, отсутствует. Зато мы видим, по чьему повелению гравировалась карта: об этом ясно свидетельствует царская корона и российский двуглавый орел со скипетром и державой в лапах.

Орел прикрыт косым Андреевским крестом. Андрей же Первозванный, как читатель помнит, почитался первым проповедником христианства на земле будущей Руси, в частности, в Озерном крае, которому он провозвестил великое будущее.

И неудивительно, что жители края — в том числе принявшая христианство ижора, населявшая южное побережье Невы и Финского залива, обозначенное на карте словом «Rusland», — чтили его в качестве духовного патрона.

«Российский элемент» представлен на карте и сделанной в середине левого края надписью «РЕКА НЕГА», то есть «Нева».

Карта (как и многие другие в XVII—начале XVIII вв.) ориентирована не на север, а на юг. Чтобы представить изображение в привычном виде, надо перевернуть ее вверх ногами. Переворачиваешь — и сразу опознаешь сильно искаженные (это — произведение гравера, работавшего по чьему-то начальному эскизу, а не профессионального картографа), но расположенные в неповторимой последовательности острова Невской дельты.

Среди аккуратно вырезанных на медной доске значков, обозначающих лесные заросли, тут и там видны крохотные домики, указывающие на расположенные тут деревеньки, мызы, хутора.

Короче говоря, перед нами — карта Невской дельты, выполненная в 1703 г., несомненно, по заказу царя Петра безусловно определяемым автором: руководителем Походной гравировальной мастерской Питером Пикартом...

Изображение
Питер Пикарт. Карта дельты Невы и Невского бара 1703 г., хранящаяся в отделе картографии Библиотеки Российской Академии наук.


Деятельность мастерской Пикарта долгое время не привлекала внимания специалистов-историков и искусствоведов.

Правда, в 1877 г. вышла книга заведующего архивом Оружейной палаты Алексея Егоровича Викторова «Описание бумаг старинных дворцовых приказов» — и в ней содержались сведения о посылке Пикарта с Буниным в 1703 г. в район Шлиссельбурга 121). Однако без малого век ученые, занимавшиеся жизнью первоначального Петербурга, не связывали эту поездку с событиями, имевшими отношение к закладке крепости «Санкт-Питербурх».

К примеру, только что описанный план Невской дельты был впервые воспроизведен Львом Багровым и Харальдом Келиным в 1953 г. в их книге «Карты реки Невы и окружающей местности в шведских архивах». Причем Багров отыскал его вовсе не в шведских архивах и не в отделе картографии БРАН. Он пишет:

«В Париже, в Морском архиве я обнаружил карту дельты Невы, гравирование которой не закончено и которую я определяю первыми годами после основания С.-Петербурга — и потому помещаю здесь» 122).

Датировка, согласитесь, слишком уж расплывчатая. К тому же Багров ни автора карты не назвал, ни с мастерской Пикарта не связал, ибо о таковой, видимо, просто не слыхал.

Оно и понятно, если учесть, что первое пространное сообщение о работе мастерской Пикарта появилось лишь в 1961 г. в упоминавшейся выше статье Владимира Кузьмича Макарова «Из истории петровской гравюры...»

Верно оценив содержавшиеся в книге Викторова сведения, Макаров произвел архивные изыскания в 396-м фонде РГАДА, содержащем материалы Оружейной палаты. Деятельность Пикарта на Неве получила, таким образом, документированное обоснование.

Макарову же, повторю, принадлежит и общепринятое теперь наименование «Походная гравировальная мастерская»...

Что до плана Невской дельты, то Макаров писал, в частности:

«На Неве изображены трофеи боя на взморье 7 мая 1703 г. — шведские бот и шнява со спущенными к воде фагами» 123).

В 1973 г., уже через три года после смерти Макарова, был подготовлен к печати его аннотированный сводный каталог «Русская светская гравюра первой четверти XVIII века». Тут Владимир Кузьмич высказал соображения относительно начального времени создания этого плана:

«Карта, одна из первых работ походной гравировальной мастерской П[итера] Пикарта, отражает первые беглые съемки Невской дельты, произведенной Петром I и его штабом 28 апреля 1703 г., когда Петр находился в Ниеншанце» 124).

Уточню: 28 апреля царь Петр непосредственно в Ниеншанце еще не находился: крепость сдалась лишь два дня спустя. А 28-го царь принял участие в вылазке десанта на приморские острова и на взморье — и сам, вероятно, мог участвовать в производстве «первых беглых съемок Невской дельты».

Промеры глубин в Невской губе достигают на карте Пикарта дальней западной части Невского взморья, или бара Невы — то есть системы отмелей, разделенных продольными ложбинами — фарватерами, идущими по трассам трех исстари известных «корабельных ходов».

Они примерно соответствуют нынешним Петровскому, Корабельному и Морскому каналу.

Разумеется, три эти четко обозначенные на карте фарватера реализовали замысел царя: показать точные пути, которыми могли идти к новой российской крепости в дельте Невы торговые западноевропейские суда.

Ведь ради торговли с Европой царь Петр и стремился укрепиться на берегах Балтики, возвращая себе исконно русские карельские и ижорские земли (замысел царя о контакте с западными моряками-торговцами осуществился уже в конце 1703 г., о чем рассказано будет в главе «Первый шкипер на Неве: Ауке или Ян?»).

Котлина на карте Пикарта нет — и это, вероятнее всего, свидетельствует о том, что дальше Невского взморья петровские солдаты в пору «первых беглых съемок» не заплывали. Если царь и послал солдат к Котлину, то, видимо, лишь с осторожными разведывательными, но не картографическими целями.

К тому же морской ход до Котлина был корабелам хорошо известен.

А вот промеры бара и самой Невы неведомы были даже шведскому флотоводцу Нумерсу, почему он, придя с эскадрой к впадению Невы в залив, и послал моряков на острова за лоцманом.

Карта Пикарта, судя по всему, задумывалась с несомненным прицелом на то, чтобы переправить ее в Европу, — чтобы сделать морской ход к будущему Петербургу доступным и открытым.

Не случайно и основные надписи сделаны были по-голландски: на одном из наиболее употребимых интернационально-торговых языков.

Когда именно создана была карта Пикарта?

Ранний предел разумно определил Макаров: 28 апреля.

Однако эту раннюю дату мы можем и несколько уточнить.

Ключ к более точной датировке дают изображения судов и пустое пятно на месте Заячьего острова, Яниссари.

«Астрильд» и «Гедан» взяты были в ночь с 6 на 7 мая. Значит, и карта гравирована была после 7 мая.

Самая дальняя дата гравировки, таким образом, приблизилась к нам по сравнению с макаровской на десяток дней.

Уточнить ее помогает изображение (вернее, отсутствие такового) на месте Заячьего острова. Это «пустое пятно» несет в себе значительную информацию.

Макаров писал в «Русской светской гравюре»:

«Заячий остров изображен в виде отмели, которая стала островом после 16 мая, когда начались работы по строительству Петербурга» 125).

Макаров, бесспорно, проявил вообще присущую ему прозорливость, не оставив без внимания особое положение, занятое на пикартовской карте Заячьим островом. Однако мимо внимания исследователя прошли, по крайней мере, две серьезные детали.

Во-первых, остров Яниссари появился на картах задолго до 1703 г.

Четко обозначенным мы видим его на шведских картах Петера Торинга 1680 г., генерала Абраама Кронъйорта 1698 г. и кондуктора Карла Элдберга 1701 г. 4.

Учитывая датировку Элдберга, невозможно допустить, что за два года остров стал отмелью. К тому же во всех русских источниках говорится именно об острове.

Во-вторых, существует и более тонкое, связанное с пикартовской картой обстоятельство.

Вся она исчерчена сетью так называемых «компасных линий». Они пересекают все участки, покрытые водой: и мели, и отмели. А вот по суше они не проходят.

Однако не пересекают они и то пространство, что, оставшись пустым, обозначает местность, занимаемую на всех других картах Заячьим островом.

Значит, место это и на пикартовой карте принадлежало не лежащей под водой отмели, но все же возвышающейся над Невою суше. Пусть болотистой и заливаемой в непогоду волнами, но — суше.

Почему же на карте Пикарта оно обозначено столь странно?

У меня сложилось лишь одно предположение. Пикарт, вероятно, должен был изобразить остров на месте так называемой «отмели». Но на карте остров не появился. Как не появилось на ней и общее ее название.

Что именно она должна была изображать, гравер знал: морской подход к новому русскому порту на Балтике. А вот какое сей порт будет носить имя, Пикарту было пока неизвестно.

Выходит, карта создавалась до того, как этот порт с окружающим его городом и обороняющей их крепостью получили наименование «Санкт-Питербурх».

Дата наименования города нам известна: ее точно указал Петров. Это — 29 июня 1703 г., и это — самая близкая к нам дата гравировки карты. Ведь работай Пикарт над нею после 29 июня, он, вероятно, так и обозначил бы ее: «Карта порта и крепости Санкт-Петербург».

Мало того, что крепость, порт и город не получили пока еще своего наименования. Даже и план, чертеж их созданы не были.

В то же время остров, на котором решили заложить новую фортецию, на воинском совете уже определили: Люст Елант, то есть Яниссари, он же — Заячий.

Выполняя волю Петра I, его инженеры уже работали над чертежами будущей Санктпетербургской крепости.

В ожидании, когда проекты будут предоставлены на суд царя, Пикарт и оставил занимаемое островом место нетронутым на карте.

В Шлотбурге — практически на вчерашней передовой линии фронта — у Пикарта с Буниным никаких приспособлений для работы (за исключением рабочих тетрадей и альбомов для зарисовок) не было. Печатный станок, доски и другие материалы они, видимо, оставили в Шлиссельбурге.

Вот туда-то, в Шлиссельбург, и должен был отправиться Пикарт, чтобы выполнить поручение, полученное от царя вскоре, вероятно, после проведения воинского совета в Шлотбурге.

Логичнее всего предположить, что перебрался голландец от дельты Невы к ее истоку вместе с царем и корабелами его бомбардирской роты.

А произошло это, как мы помним, 11 мая, причем, в этот день — в день путешествия — Пикарт к работе, конечно, не приступал.

Так уточняется самый отдаленный предел начала работы: уже не 7, а 12 мая 1703 г.

Итак, царь вручил находившемуся рядом с ним в Шлиссельбурге Пикарту результаты промеров Невы и невских фарватеров.

О сделанной Пикартом в том же 1703 г. гравюре «Котлин остров» Владимир Макаров писал:

«Гравюра передает эскизный характер рисунка, с которого она сделана, исполненного, вероятно, самим Петром I — по первому впечатлнию от острова — осенью 1703 года. Гравюра может считаться выполненной Походной гравировальной мастерской 1703–1704 годов.
То обстоятельство, что остров награвирован с неправильного изображения, можно объяснить только тем, что Пикарт имел перед собой набросок самого Петра I» 126).

Точно так же обстояло дело, как мне представляется, и с картой Невской дельты.

Царь Петр, наверняка, снабдил Пикарта не только цифрами промеров, но и своим наброском очертаний островов.

Доказательство тому — достаточно условная конфигурация их.

Умелым картографом царь, увы, не был.

Следы этого неумения ясно прочитываются на гравюре Пикарта.

Вспомним теперь, что в свое время Петр брал уроки гравирования у Схонебека.

Сейчас, в Шлиссельбурге, он, конечно, не мог оставить без внимания гравировальные работы, всегда вызывавшие у него большое любопытство, а теперь проходившие прямо на его глазах.

А осознав это, нетрудно будет допустить, что царь и сам принял участие в гравировке плана островов Невской дельты.

Так что не будет, вероятно, большой смелостью предположить, что эта карта есть «офорт двух Питеров» — гравера Питера Пикарта и «Питера баса» — царя Петра.

Допустим такое, читатель?..

* * *

Ну, и чтоб завершить эту тему, — несколько слов о том, что, судя по всему, произошло с этой картой впоследствии.

Вернувшись в Шлотбург, царь оставил Пикарта в Шлиссельбурге. Граверу было, вероятно, обещано, что царь вновь побывает здесь весьма скоро: Меншиков писал на Олонецкую верфь, что Петр собрался на Свирь уже 1 июня. Так что времени для окончательного награвирования карты у Пикарта оставалось не очень много: до 30–31 мая.

Оставшись в Шлиссельбурге, он и приступил к ее изготовлению.

К концу месяца она была, видимо, уже готова — за исключением двух деталей: чертежа крепости на Яниссари, который, надо полагать, должен был доставить Пикарту сам царь, и общей подписи к гравюре.

Пикарт, однако, ждал царя напрасно. Тот отложил поездку на Свирь до 21 июля, — более чем на полтора месяца. А к той поре многие обстоятельства переменились.

Петр уже знал, что фрегаты Олонецкой и Сясьской верфей будут готовы лишь к осени. Что эскадра Нумерса, пополнившаяся взамен утраченных новыми судами, плотно блокировала дельту Невы. Значит, ждать прихода европейских торговых судов в этом году особенно не приходится (на самом-то деле, первый голландский шкипер явился-таки в Петербург, но произошло это лишь в ноябре месяце).

Наконец, у царя к той поре созрела и еще одна мысль: сохранить пока сооружение крепости в секрете, чтобы не спровоцировать нападение шведов.

Словом, выяснялось, что карта Пикарта пришлась не к нужному моменту.

Оттого и не была закончена.

Оттого и сохранилась лишь в нескольких оттисках, из которых до нас дошли только два: петербургский и парижский 127).

* * *

Итак, подводя промежуточный итог сказанному, мы можем констатировать, что у царя Петра было несколько причин для того, чтобы провести некое время — начиная с 11 мая — в Шлиссельбурге. Ему было ради чего быть там.

Помимо же перечисленного, царь неустанно координировал действия стоявшего в Шлотбурге с войском генерал-фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева.

От устья Невы к ее истоку и обратно мчались гонцы.

Шереметев пишет царю 11 мая:

«По отъезде твоем сего маия в 11 день пришли ко мне двое Чюхна 5 от Ям с писмом, и то писмо для уверенья послал к тебе, государю, с тово ж писма список, для того, что худо написано, трудно прочесть. А словесно мне Чюхна сказывали: что наши к Ямам пришли и начали шанцы делать...
И как де они шли ко мне с теми писмами, видели, что Латыши 6 многим числом собираютца с ружьем, и идут к Ямам на выручку...
И я по тем вестям писал, велел тотчас итти к Ямам трем полкам драгунским...
Тех пришлых Чюхон с писмом, дав им по три золотых, отпустил тотчас и велел им возвратитца с отповедью от полков вскоре. Изо Пскова взять досталную конницу опасался по вестям...» 128)

Доставленное местными жителями письмо было от генерал-квартирмейстера (начальника штаба) Большого полка, полковника Михаила Аргамакова. Сообщив о приходе 8 мая войск генерал-майора Николая фон Вердена к Яму, он жаловался на бескормицу для лошадей. Однако Борис Петрович реагировать на просьбы Аргамакова не стал, отправив его послание к царю, чтобы тот решил все проблемы сам.

Петр, однако, ответил 12 мая:

«Письма от твоей милости я получил; из твоего письма выразумел, а Аргамакова не только из подлиннова, но ниже из списка; пишет, что нужна конница, а корму нет; однакож то полагаю на ваше рассуждение» 129).

Хитрость фельдмаршала не удалась.

Петр меж тем приказал послать к Яму еще два полка.

Что до «двух Чюхна», то они, несомненно, добрались до осаждавшей Ям армии, причем — очень скоро. Этим, видимо, объясняется то, что уже к ночи 11 мая оттуда направился к Шлотбургу сам полковник Аргамаков (впрочем, он мог выехать и не дождавшись прихода чухонцев, а встретив их по дороге).

На следующий день он прибыл к Шереметеву, получил от него указания, а также, по всей видимости, письмо к царю.

Далее генерал-квартирмейстер двинулся к Шлиссельбургу.

Тринадцатого мая Аргамаков добрался до царя Петра.

Тот говорил с генерал-квартирмейстером о штурме Ямской крепости. В течение дня Петр изготовил чертеж, по которому следовало укрепить, после взятия, крепость в Яме.

Чертеж этот до нас не дошел, но что он мог собой представлять, нам сегодня более или менее ясно — в прошлом году царь Петр собственноручно начертил план укреплений Шлиссельбургской каменной крепости, по которому вокруг нее — в соответствии с самыми современными фортификационными требованиями — спешно сооружены были земляные бастионы и на них поставили пушки (об этом чертеже речь пойдет в главе «Был ли Петр I автором начального плана крепости?»).

Вручив свой чертеж Аргамакову, царь приказал сразу же по капитуляции ямского гарнизона приступить к работам.

Прочел Петр и письмо генерал-фельдмаршала. Написал ответ Борису Петровичу. Передал его Аргамакову и приказал ему немедленно отправляться в путь, ибо письмо было спешное. Аргамаков помчался в Шлотбург. Вручив царево письмо Шереметеву, он добрался до Яма к концу дня 14 мая.

Попал он туда что ни на есть кстати, поскольку за это время Николай фон Верден принудил шведский гарнизон крепости сдаться. Таким образом, весьма ко времени пришлись и указания царя.

«Военно-походный журнал генерал-фельдмаршала Шереметева» в таких выражениях поведал обо всех этих событиях:

«А в 14-м числе того ж месяца [мая 1703 г.] он же, генерал-маеор [фон Верден]... город на окорт [на аккорд] принял и коменданта со всем гарнизоном, дав канвой, в Нарву отпустил...
И того ж числа... генералу маеору фон Вердену велено... делать как можно наискорее всеми салдацкими полками около каменныя земляную крепость против чертежа [по чертежу], каков дан от Царского Величества генералу квартирмейстеру Аргамакову в Шлюсенбурхе.
И оную земляную крепость начали делать майя с 15 числа» 130).

Эта запись довольно часто цитируется историками. Однако никто и никогда не взаимоувязывал приказ, данный Петром I генерал-квартирмейстеру Аргамакову, с событиями тех дней и, в частности, с пребыванием царя в Шлиссельбурге. Между тем, лишь увязав воедино все эти события, удается составить график передвижений Аргамакова, а также совместить их с перепиской между царем и генерал-фельдмаршалом Шереметевым, чтобы полнее представить картину, чем же занимался Петр с 12 по 13 мая.

Картина получается любопытнейшая. «Отдых» царя оборачивается долгой панорамой дел.

Он участвует в начальной гравировке карты Пикарта.

Отвечает Шереметеву на его письмо от 11 мая.

Совершает многочасовую прогулку по озеру на яхте.

В тот же день успевает изготовить чертеж для укрепления Ямской крепости и ответить Шереметеву на письмо от 12 мая.

Пишет наказ Стрешневу о лошадях для Апраксина.

Наверняка — участвует в празднике Владимирской Богородицы, традиционно отмечаемом в четверг накануне Троицына дня.

Наконец, подготавливает своих бомбардиров-корабелов к походу на Сясьскую и Олонецкую верфи, для чего, между прочим, снабжает их собственным посланием к судостроителям, уже работающим на Свири.

Готовится он и к своему собственному походу, о котором сообщается в адресованном генерал-фельдмаршалу Шереметеву письме (с этим посланием мы сейчас познакомимся).

Думается, для сорока восьми часов — дел у царя Петра было более чем достаточно...

* * *

А теперь поговорим о послании, которым Петр I ответил на письмо Бориса Петровича Шереметева от 12 мая.

Оно чрезвычайно важно для понимания последующих действий царя, а также для уяснения вопроса о его присутствии или отсутствии 16 мая на Неве.

Нелишне сказать: это — ключевое историческое свидетельство всего этого раздела. Посему приведу его целиком — с построчными и последующими, более подробными комментариями:

«Min Her Her 7.
Писмо вашей милости 8 я принял, на которое ответствую. К Ямам итить изволте, и время назавтрея праздника 9 (а мы сего дня получили почту от Ям 10, которую посылаем при сем писме, пишут же глупо и робко). И конницы, сколко изволишь, возми, а пехоты разве один или два низовых, которые в лодках возми и немедленно возврати по провожании 11. Поход на Крониорта не отложить ли до времени, пока что у Ям добре сделается 12?
Тело Алексея Петелина 13 изволте его отпеть (а ради духу на ночь вели лекарю разрезать, чтоб мокрота вытекла), и могилу выкопать, а забивать и хоронить не изволте; а я сам буду завтра к вам.
Piter.
Из Шлютелбурха, в 13 день майя 1703.
Не изволте Шведов держать в обозе; пора к Москве» 131).

Теперь — дополнительные комментарии к некоторым фразам.



О празднике Пятидесятницы.

Он отмечается через пятьдесят дней после Пасхи (отсюда — и название). Вот что говорится о нем в «Основах православия» — катехизисе, написанном протоиереем Фомой Хопко:

«Праздник Пятидесятницы стал дарованием „нового Закона“, сошествием Святого Духа на учеников Христовых.
„При наступлении дня Пятидесятницы все они были единодушно вместе. И внезапно сделалcя шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились. И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них. И исполнились все Духа Святого...“ („Деяния“, 2. 1–4).
Апостолы получили силу „свыше“ и начали проповедывать и свидетельствовать об Иисусе как воскресшем Христе. Этот момент обычно называют рождением Церкви.
В богослужении праздника сошествие Святого Духа отмечается вместе с явлением людям Святой Троицы, потому что в пришествии Духа к людям проявляется полнота Божества, Его самооткровение и самоотдача своему творению.
В православном Предании Пятидесятница часто называется Троицей, и даже в центр храма в этот день выносится икона Сятой Троицы, в виде трех ангелов, явившихся праотцу Аврааму...
В день Пятидесятницы завершилось дело спасения, поэтому пятидесятый день становится началом новой эры, выходящей за пределы нашего мира» 132).

В 1703 г. Пятидесятница (а Петр I всегда высоко ценил это празднество именно как «начало новой эры») пришлась на 16 мая.

И коль скоро царь велел Шереметеву идти в поход к Яму именно на следующий день после праздника, стало быть, в самое-то 16 мая генерал-фельдмаршал нужен был ему в Шлотбурге, на Неве...



Об Алексее Петелине.

Напомню, что 17 апреля Петр I писал из Шлиссельбурга в Воронеж адмиралтейцу Федору Матвеевичу Апраксину:

«Здесь все изрядно, милостию Божиею; толко зело несчастливый случай учинился за грехи мои: перво доктор Клем, а потом Кенисек (который уже принял службу нашу) и Петелин утонули незапно. И так, вместо радости, плач» 133).

Двое из трех утонувших — посланник саксонского курфюрста и польского короля Августа II Кенигсек и каптенармус бомбардирской роты Петелин — погибли, как я уже сообщал раньше, 11 апреля 1703 г.

Первым из погибших в тот день в письме Петра назван Кенигсек.

По новонайденному в РГАДА документу я установил его титул и полное имя:

«Королевский польский и курфюрстский саксонский полковник и генерал отьютант [адьютант] и чрезвычайный посланник господин Фридерик Эрнст фон Кенигсек» 134).

В наших исторических источниках эти данные никогда не приводились. Полного имени Кенигсека не приводится ни в одном именном списке, хотя он и сыграл заметную роль в истории польско-русских отношений.

Брата посланника звали просто Фредерик Кенигсек: приставка «фон» по отношению к нему в приведенном документе не употребляется.

Напомню еще, что гибель польского посланника и бомбардирского каптенармуса связана была с событием, о котором в апреле 1703 г. Иван Немцов записал в своем «Юрнале»:

«В 11 д. спустили яхту» 135).

Первым по времени после Петра I откликнулся на смерть Кенигсека имперский резидент Оттон-Антон Плейер, который, как читатель уже знает, сообщил, в частности, 10 мая в Вену:

«...с г. польским послом произошло несчастье: его штурман напился пьян, посол также был не слишком трезв, и они наехали ночью на лежащий на воде якорный канат другого судна, опрокинулись, и посол, а вместе с ним и еще несколько человек утонули, и тела их пока не найдены» 136).

В июльском № 22 «Ведомостей» появилось сообщение из Эльбинга от 30 мая, в котором сообщалось:

«Вчерашнего дня получили мы печальную ведомость, что господин Кенизек, польского короля посланник при дворе московском, на переправе на реке некоей потонул» 137).

Позже о гибели Кенигсека писал и барон Генрих фон Гюйсен в «Журнале государя Петра I», впервые указав точную дату его смерти и дав нам право связывать ее с записью в «Юрнале»:

«Помянутый господин Кениксек царскою милостию не долго стяжал, понеже в 1703, 11 апреля нещастием под Шлиссельбургом в реке Неве утонул» 138).

В числе «нескольких человек», упомянутых Плейером, был и Алексей Иванович Петелин, бомбардир из ближайшего окружения царя.

«Сват Петелин» — таким прозвищем, данным ему в царской «компании», подписал он коллективное послание, отправленное царем Меншикову из его имения Ораниенбурх в феврале 1703-го.

Кенигсек тоже был там и подписал письмо.

Они с Петелиным были коротко знакомы. Это и объясняет, почему Петелин оказался на злополучной лодке посланника...

Внимательного читателя может смутить тот факт, что Петелин с Кенигсеком утонули 11 апреля, а тело Алексея Ивановича обнаружено было только через месяц, 12 мая. Однако ничего несуразного тут, увы, нет.

К концу первой декады апреля вскрылась Шлиссельбургская губа Ладожского озера, появилась чистая вода — и на нее 11 апреля спустили яхту. Однако с Невы лед еще не сошел — и тела утонувших, несомненно, ушли под него.

Вот и понадобился месяц, чтобы тело бедняги Петелина совершило свой последний «подводный поход» от истока Невы к ее устью.

У Шлотбурга оно всплыло. Его опознали. Шереметев сообщил об этом царю в Шлиссельбург — и тот приказал подготовить тело к погребению.

Петр непременно хотел присутствовать при похоронах Петелина сам — и потому специально напомнил, чтобы гроб не забивали. Ему хотелось самому бросить последний взгляд на человека, который долгое время входил в самый близкий ему круг соратников и приятелей.

Не забудем еще и и пристального внимания царя Петра ко всяческому «загробному элементу». Он не раз присутствовал при вскрытиях в анатомических театрах. Сам не гнушался хирургических экзерсисов. Вскрывал больных водянкой.

Теперь ему, несомненно, было еще и любопытно взглянуть на то, во что смерть — да еще такая необычная — превратила человека, еще вчера полного жизни и энергии. Свое желание он, вне всякого сомения, утолил...

* * *

И последнее замечание о письме от 13 мая.

В нем документально неопровержимо зафиксировано намерение царя Петра быть 14 мая в Шлотбурге. Подчеркиваю: документально. И неопровержимо.

А теперь давайте соотнесем это с полнейшим отсутствием каких бы то ни было — столь же документально неопровержимых — свидетельств о том, что Петр хотя бы намеревался ехать на Сясь или на Свирь в середине мая 1703 г.

Ну, а дальше остается сделать лишь еще один вывод.

У нас есть полная уверенность в том, что царь Петр имел веские причины покинуть Шлиссельбург вечером 13-го или ранним утром 14 мая, чтобы вернуться в Шлотбург.

Но как же быть с немцовской записью в «Юрнале»:

«В 14 д. приехал на сясское Устье»?

А вспомните: два крупнейших историка рубежа двух прошлых столетий — Бычков и Платонов — говорили, что часть майских записей относится «не к Петру, а к лицу, ведшему „Юрнал“...»

Значит — к Немцову?

В самом деле, совсем ведь нетрудно представить, что, покидая Шлиссельбург, царь мог поручить корабелу Ивану Немцову, с которым вскоре будет вместе строить шняву «Мункер», совершить быструю поездку на Сясь. Пусть проверит, в каком состоянии находится там корабельное строение.

Тогда нетрудно представить и то, что это именно Немцов «в 14 д. поехал на сясское Устье». Осмотрел строящиеся там суда. Сделал верный вывод о том, что они к плаванью еще не готовы (да и не скоро еще будут готовы: профессионалу к такому выводу прийти было нетрудно).

А затем Иван Немцов вернулся 15 мая в Шлиссельбург, откуда все бомбардиры «в 16 д. в неделю пятидесятницы пошли» — и «в 17 д. приехали на Ладейною пристан».

А там, на Олонецкой верфи, давно уже, с начала 1703 г., работал майор гвардии Федор Салтыков. Человек это был незаурядный, ясного и деятельного ума, впоследствии выступивший с проектом ряда государственных реформ, а в то время управлявший всеми судостроительными делами на Свири. А рядом с ним — помимо десятков неизвестных нам по имени судостроителей — трудились на верфи и трое нам известных: бомбардиры Александр Кикин с Иваном Кочетом и корабел Михайла Собакин.

Изображение
Письмо корабелов Олонецкой верфи Федора Салтыкова, Александра Кикина, Михайлы Собакина и Ивана Кочета Петру I от 17 мая 1703 г., доказывающее, что царя в этот день на верфи не было.


И вот четверо этих людей в тот же самый день 17 мая отправили со Свири в Шлотбург cохранившееся в РГАДА послание к царю Петру, в котором писали:

«Всемилостивейший государь.
Получа себе от вас премилостивое объявление ваших щастьливых побед над неприятелем, о взятии Канцов, усердно торжественно о сем возрадовались, и колико много паче свыше сего о стяжании вашем на Ост зее и скоро потом на нем о преславном вашем царского величества деле, которое вы особливо ясно с неприятелем щастьливо отправили 14, каковые дела даже до днесь на сих местах от нашего народа Нептунусу никогда не явлены были.
Раб твой Федор Салтыков. Раб твой Александр Кикин. Раб твой Михайла Собакин. Раб твой Иван Кочет.
1703-го. Майя 17 дня» 139).

Это письмо, кажется, достаточно ясно решает все вопросы о том, был ли царь Петр в тот день на Олонецкой верфи (хотя еще одно доказательство я приведу позже).

Ведь будь он там, разве пришло бы в голову Салтыкову с товарищами писать царю поздравительное письмо?

Они просто лично, сами тут же и поздравили бы его за общим столом.

И наоборот, отправленное 17 мая с Лодейной пристани, письмо это достоверно подтверждает, что бомбардирская рота пришла туда без своего капитана.

А свирские корабелы — получив переданное им прибывшими послание царя (о нем ясно говорится в их письме) и услышав от товарищей-очевидцев рассказы о последних победах, — тут же поспешили поздравить государя и капитана...


Ну, а царь в это время был уже в другом месте.

В каком?

А вот и поставим такой вопрос в следующей главе...

________________
1 На вдове Катарине Хартвельт, матери Питера Пикарта.
2 Исследовательница приводит устарелые данные; надо: 1661–1705.
3 Сегодня это, напомню, — площадь Репина (бывшая Болотная) в Садовниках, справа от Большого Каменного моста, напротив знаменитого «Дома на набережной».
4 См. сведения об этом в конце первой книги: в разделе «Нева и ее дельта в начале Северной войны».
5 «Чюхна» в данном случае означает людей, принадлежавших к летописной «чуди», то есть эстам, то есть племени прибалтийско-финскому.
6 «Латыши» — люди, принадлежащие к литовско-латышским прибалтийским племенам: разница в этническом содержании по сравнению с «чудью» тут наличествует, оттого два эти этникона и Шереметевым рассматриваются особо.
7 «Мой Господин, Господин» (голландск.) — выражение, часто пользуемое Петром I в конце XVII—начале XVIII вв.
8 Письмо это — от 12 мая, привезенное, видимо, Аргамаковым, до нас не дошло. О содержании его мы судим только по ответу царя.
9 Имеется в виду праздник Пятидесятницы.
10 Видимо, письмо фон Вердена, тоже привезенное Аргамаковым и тоже до нас не дошедшее.
11 Речь, видимо, идет об эскорте, который должен был сопровождать Шереметева по пути к войскам, осаждавшим Ям.
12 Поход и совершили позже: 7 июля войска Кронъйорта были основательно побиты самим Петром I, генерал-майором Чамберсом и драгунами полковника Ренне в бою при реке Сестре.
13 Каптенармуса бомбардирской роты Преображенского полка: речь о Петелине пойдет ниже.
14 Речь тут идет, конечно, о взятии 7 мая двух шведских судов на взморье.



Изображение

#6 Пользователь офлайн   Александр Кас 

  • Магистр Клуба
  • Перейти к галерее
  • Вставить ник
  • Цитировать
  • Раскрыть информацию
  • Группа: Админ
  • Сообщений: 11 715
  • Регистрация: 13 Март 11
  • История, политика, дача, спорт, туризм
  • Пол:
    Мужчина
  • ГородМосква

Отправлено 11 Апрель 2013 - 16:22


VI. Где царь Петр был с 14 по 16 мая


В Отделе рукописей петербургской Российской национальной библиотеки (РО РНБ) хранится сочинение, дающее твердый ответ на венчающий эту главу вопрос.

В силу этого, мне думается, оно заслуживает особого рассказа-исследования о его авторстве, времени создания, составе и судьбе, а также внимательного (и, разумеется, посильного) комментария. Тем более, что никто — кроме, разве что, Григория Немирова и профессора Алексея Предтеченского, посвятивших сему сочинению по несколько абзацев в своих трудах, да еще автора этих строк — толком этим не занимался...

* * *

Итак, сочинение это числится под номером 359 в так называемом «Эрмитажном собрании» РО РНБ и занимает одиннадцать страниц рукописного тектса в фолианте с коричневым кожаным переплетом.

На титуле фолианта — следующая запись:

«Сия книга из кабинета Его Императорского Величества черныя бумаги относятся дооснования Санкт-Петербурга и Есть черные бумаги, которые поправляемы были Самим Государем Императором Петром Великим 1» 140).

Рукопись озаглавлена следующим образом (передаю этот заголовок в оригинальном написании):

«О ЗАЧАТИИ ИЗДАНИИ
ЦАРСТВУЮЩАГО ГРАДА
САНКТПЕТЕРБУРГА.
ВЪ ЛЕТО
ОТЪ ПЕРВАГО ДНИ АДАМА — 7211.
ПОРОЖДЕСТВЕ ИИСУСЪ ХРИСТОВЕ 1703.» 141).

Изображение

Для краткости я буду называть ее «О зачатии и здании...» (это означает: «Об основании и строении»)...

Помимо этого сочинения, в фолианте находится еще рукопись без названия, начинающаяся словами: «Град сей, именуемый САНКТПЕТЕРБУРГ...» 142) По ним сразу опознаешь список «Слова в похвалу Санкт-Петербурга и его основателя государя императора Петра Великого, говоренного перед лицом сего монарха... при поднесении его величеству первовырезанного на меди плана и фасада Петербурга». Это — первый и, в общем, единственный в петровскую эру панегирик в честь молодой столицы.

Автор «Слова» — морской священник Гавриил Бужинский — произнес его в 1717 г. по возвращении Петра I из-за границы и вручении ему «Панорамы Петербурга» Алексея Зубова...

Далее в фолиант подшит поздний список рукописи «О зачатии и рождении великого государя императора Петра Первого, самодержца всероссийского» 143), принадлежащей перу «новгородского баснословца» (по саркастическому определению Татищева) Петра Крекшина. Сочинение это упомянуто и в рукописи «О зачатии и здании...», к которой мы теперь и обратимся...

* * *

Впервые рукопись «О зачатии и здании...» опубликовал в журнале «Русский архив» за 1863 г. известный русский историк прошлого века Григорий Васильевич Есипов 144).

Более точно воспроизвел ее в упоминавшейся уже мною книге «Петербург Петра I в иностранных описаниях», изданной в 1991 г. 2, Юрий Николаевич Беспятых 145).

Теперь имеет смысл сказать о характере самой рукописи, возможном времени ее сочинения и проблеме ее авторства.

Прежде всего стоит, наверное, отметить, что рукопись несет на себе следы работы нескольких людей.

Следы эти зафиксированы в различимых почерках.

Первый — полууставная скоропись, выполненная густыми темными чернилами: это почти неотличимый от других подобных почерк профессионала-переписчика.

Второй по времени работы над рукописью почерк — угловатая и трудночитаемая скоропись редактора, также выполненная черными чернилами. Замечания редактора касаются иногда стиля, иногда фактов, но, главным образом, точности религиозных сносок и ссылок.

Третий почерк — это, судя по всему, почерк самого автора рукописного текста: он представляет собою скоропись, выполненную выцветшими, рыжеватыми чернилами. Пометы автора рассыпаны по всей рукописи и исправляют недочеты переписчика. Замечу, что автор неукоснительно реализует и редакторские замечания (те, что выполнены вторым почерком).

Четвертого рода пометы (их всего две) — это сноски-справки на полях, уточняющие ссылки на религиозные источники.

Есть, наконец, и пятого рода пометы — более, видимо, современные. Они сделаны карандашом, и ими намечен ряд «выбросов» из текста (видимо, для последующего воспроизведения текста рукописи в угодном для этого ее читателя виде).

Все эти пометы отразили процесс сугубо текстологический.

Ясно, что над рукописью работали.

Ее готовили к печати, к изданию.

Однако эта работа не была доведена до конца (и у меня есть предположение, почему так получилось, но об этом скажу ниже)...

Есть и еще одно заслуживающее внимания обстоятельство.

Еще Григорий Немиров заметил, что рукопись эта — разностильна и, возможно, разновременна.

И действительно, у нас нет сомнения, что писал эту рукопись, несомненно, один человек. Однако при этом в повествовании ясно различимы как бы два голоса, два несхожих друг с другом стиля изложения. Чтобы читателю сразу стало понятно, о чем я говорю, определю эти голоса так.

Первый принадлежит начальному «рассказчику».

Второй — последующему обработчику начального рассказа, то есть «автору рукописи»...

Начальный «рассказчик» более прост в слове. Он только излагает факты — достаточно бесхитростно, но не без пиетета к государю и его окружению. Петра I он именует «царским величеством», а Меншикова — «светлейшим князем» и «генералом».

К месту будет вспомнить: российским князем Меншиков стал в 1707 г., а Петр императором — в 1721. Так что по отношению к Александру Данилычу титулование «рассказчика» является для 1703 г. анахронизмом...

Когда мог быть записан этот рассказ?

Есть ли какие-либо следы, по которым можно хотя бы примерно установить эту дату?

Попробуем подумать над этим.

Разумеется, это не было сделано около 1703 г.: в рукописи назван ряд дат, указывающих на более позднее время записи. Скажем, — время переноса из Санктпетербургской крепости и переосвящения первоначальной деревянной Петропавловской церкви. Юрий Беспятых пишет по этому поводу:

«Деревянная церковь, оказавшаяся внутри каменного собора, была разобрана только в 1719 г. и в том же или в начале следующего года перенесена на Петербургскую сторону в солдатскую слободу; 31 января 1720 г. она была освящена во имя апостола Матфея и простояла до 1806 г.» 146).

Начальный «рассказчик» говорит о Матфиевской церкви как об уже стоящей «при салдацких слободах» (на углу нынешней Большой Пушкарской и Матвеевского переулка). Значит, его рассказ записан был после 1720 г.

Стоит тут вспомнить, что именно в начале 1720-х гг. у Петра I возникает замысел создания истории Санкт-Петербурга, чем, вполне вероятно, объясняется, между прочим, и попытка фиксации этого рассказа о начальной поре существования города.

Кем был этот рассказчик?

У меня есть одно предположение, но я выскажу его позже, когда дойдет дело до конкретного комментария к нужному эпизоду рукописи...

Теперь — о том, кого я называю «автором рукописи».

Он титулует Петра I «его императорским величеством» и «Великим» и уснащает безыскусный текст «рассказчика» пышнословными «орнаменталистскими» историко-религиозными вставками в возвышенном стиле барокко. Кроме того, он обращается за сравнениями и аналогиями ко временам апостола Андрея Первозванного, императора Константина, папы Сильвестра и патриарха Филофея.

Завершает «автор» свой рассказ днем погребения Петра I — 10 марта 1725 г. — в Петропавловском соборе.

Правда, этот завершающий абзац рукописи тоже вполне можно отнести и к «рассказчику» — и тогда время его повествования следует отнести уже ко времени после 1725 г.

Так или иначе, позднейшие эпизоды рукописи, относящиеся к петровской поре, повествуют о времени после марта 1725 г., то есть ко времени, что настало лет на пять позже того, как уже, в принципе, мог быть зафиксирован первоначальный рассказ.

Именно на этом позднем этапе, думается, и вошел в текст анахроничный мотив «царствующего града», в каковом статусе, по рукописи, крепость и город находились с самого начала. Слова о «зачатии» и «царствующем граде» в 1703 г. еще не использовали. Позже они стали уже в ходу у многих и светских, и религиозных деятелей эпохи.

Однако никого из них, этих деятелей, я, увы, не могу сегодня с достаточной мерой достоверности назвать автором рукописи (ни на начальном — авторском, ни на завершающем — редакторском — этапах работы над нею).

То, скажем, что единственным среди деятелей той поры носителем реальной исторической фамилии назван в рукописи бывший молдавский господарь Дмитрий Кантемир, хоть и дает какой ни на есть след, однако ничего, к сожалению, не решает: Кантемир умер еще в 1723 г., а рукопись упоминает события и 1725 г.

Возможное же участие в работе над нею сына Дмитрия — поэта и будущего дипломата Антиоха Кантемира, — правда, волнует самой возможностью такого предположения, однако покуда недоказуемо, хотя к 1726 г. восемнадцатилетний юноша и составил уже книгу «Симфония на Псалтырь» (указатель к текстам библейских псалмов), то есть в вопросах религии был уже искушен...

Чтобы установить возможного автора и редактора рукописи путем сопоставления стиля занимавшихся тогда сочинительством людей, потребовалась бы большая дополнительная — текстологическая и почерковедческая — работа.

Но я такой задачи перед собой не ставил.

В отношении же времени создания рукописи хочу заметить, что она пестрит похвальными словами в адрес Александра Даниловича Меншикова.

Это наводит на мысль, что текст ее создан в период до падения Меншикова в 1727 г. и до его ссылки в Березов в 1728. После 1727 г. такие похвалы, думаю, быть в ходу какое-то время не могли.

И выходит, остающаяся, увы, анонимной рукопись «О зачатии и здании...» основана была на тексте, созданном не ранее января 1720 г. (а может быть, даже после марта 1725), а дополнена не позднее сентября 1727 г.

И вот эта ее явно «променшиковская» направленность стала, видимо, причиной ее «упокоения» в «Кабинете Петра I», часть которого хранилась позже в императорском Эрмитаже, откуда ее полтараста лет спустя извлек для публикации Григорий Есипов, после чего она и оказалась в Отделе рукописей РНБ...

* * *

За сто с лишним лет рукопись «О зачатии и здании...» неоднократно цитировали. Причем, всякий раз — с большей или меньшей (чаще — меньшей, а порою — и вообще никакой) мерой доверия к сообщаемым ею фактам.

Ни Есипов, ни Беспятых, к примеру, ее вообще никак не комментируют (впрочем, Беспятых поступает так по отношению ко всем приложениям к своей книге).

Афанасий Федорович Бычков называет рукопись «чрезвычайно любопытной по многим подробностям статьей» 147).

Питерский историк начала века Петр Николаевич Столпянский давал ей в книге «Старый Петербург» иную оценку:

«Здесь мы встречаемся с легендами.
Бороться с легендами — дело безнадежное, легенда в массе сильнее самых строгих логических доказательств, и опровержение обыкновенно усиливает власть легенд» 148).

Самую развернутую характеристику рукописи дал Алексей Владимирович Предтеченский в упоминавшейся выше статье «Основание Петербурга» из коллективного труда «Петербург петровского времени».

Не откажу себе в удовольствии привести из нее достаточно пространный отрывок:

«В анонимной рукописи „О зачатии и здании царствующего града С.-Петербурга“, написанной, видимо, вскоре после смерти Петра, излагается легендарная история возникновения нового города.
Автор, может быть, и сам понимая, что он рассказывает не более чем легенду, всячески стремится подчеркнуть политическое значение основания новой столицы. Это значение для автора совершенно ясно, и если бы он поставил перед собой задачу изложить точные исторические события, а не привести создавшуюся вокруг основания Петербурга легенду, то, вероятно, русская литература о Петербурге обогатилась бы памятником первоклассного значения...
Можно не сомневаться в том, что автор этого любопытного рассказа, обнаруживший, кстати сказать, несомненное литературное дарование, записал слышанную им легенду, придав ей только форму художественного произведения.
Вряд ли можно говорить об этом рассказе как о продукте индивидуального творчества. Легенда об основании Петербурга создавалась, вероятно, уже в петровское время и к концу третьего десятилетия XVIII в. приняла столь законченную форму, что могла быть положена на бумагу.
В сознании немалого количества людей, переживших царствование Петра, будничная действительность столь тесно переплелась с фантастикой, что они переставали отличать одно от другого. Их воображение было поражено отблеском успехов, достигнутых Россией к концу царствования Петра.
Ништадтский мир, рождение Балтийского флота, громадное развитие коммерческих сношений России с Западной Европой, императорский титул царя, успехи просвещения — все это были столь значительные явления, что даже совсем недавнее прошлое стало восприниматься в их свете.
Неудивительно поэтому, что такой сам по себе незначительный факт, как основание крепости, не имевшей вначале никаких иных функций, кроме военных, был расценен людьми петровского времени как событие, вызванное к жизни провиденциальной силой царя и его почти божественной мудростью.
Упоминание о Константине, об Андрее Первозванном, привлечение на сцену в качестве одного из действующих лиц орла, каменная плита с надписью о „царствующем граде“ — все эти подробности подчеркивали громадное политическое значение возникновения новой столицы, значение, которое не только современникам Петра, но даже самому Петру далеко не было ясно в 1703 году, но которое в полной мере определилось в последующее время.
Приведенный рассказ позволяет утверждать, что для современников Петра была совершенно бесспорна великость рождения новой столицы на берегах Невы. Смещение в таких случаях событий и явлений во времени становятся почти неизбежным» 149).

Читатель может заметить, что все, сказанное Предтеченским, относится в первую очередь к позднейшему, но не к начальному этапу работы над рукописью.

Начальный же — если исключить из преподносимой в нем истории редакторские религиозно-барочные преувеличения — окажется просто интересным рассказом.

Учтя это, и приступим теперь к самому тексту рукописи.

И пусть читатель сам судит, насколько легендарное переплетается в нем с реальным. Я помогу в этом лишь по мере сил краткими комментариями по ходу цитируемого материала.

* * *

Публикуемый здесь текст рукописи отличается от оригинала только тем, что я отделяю в нем предлоги и союзы от соседствующих слов: в рукописи они часто пишутся слитно (скажем, в заголовке вместо «и здании» написано: «издании»).

А еще я добавляю (для удобства восприятия) двоеточия к прямой речи.

В квадратных скобках — [10] или «[основал]» — я даю нумерацию рукописных страниц и слова, вписанные в текст почерками его «редактора» и — по замечаниям первого — «автора», оговаривая при этом цвет чернил.

Фигурными скобками обозначены фразы, отредактированные в ходе совместной работы «редактором» и «автором».

В обычных скобках — «(...оной орел...)» — даются пометы, которые некий «современный читатель» сделал карандашом, а также намеченные им слова «для выброса».

В прямых косых скобках — «/1/» или «/:4:/» — идут сноски, имеющиеся в самой рукописи.

Комментарии к приводимым пометам и свои пояснения к тексту я даю под соответствующими абзацами, отделяя их ромбовидными отбивками.

Итак, вот этот текст. Он начинается с событий 14 мая...

* * *

«[3] МАЙ

14. Царское величество изволил осматривать на взморье устьев Невы реки и островов и усмотрел удобной остров к строению города /1/...»

К этим словам имеется сноска:

«/1/ Оной остров тогда был пуст и обросши был лесом а именовался Люистранд то есть веселый остров» 150).

<>

Первую фразу рукописи можно понять так, будто Петр впервые «усмотрел» остров «Люистранд» (то есть, конечно, «Люстэйланд» — «Люст Елант» из «Поденной записки») как «удобный к строению города» именно 14 мая. Однако это не так.

Уже к 11 мая уехавший с Петром в Шлиссельбург гравер Пикарт знал о замысле построения крепости на Люстэйланде. Так что первую фразу надо понимать как возвещающую о событии, которое совершилось за пределами описываемых дней.

Люстэйланд мог быть замечен Петром и 28 апреля, когда он ездил с гвардейцами на взморье, и с 3 по 6 мая, когда он совершал рекогносцировочную поездку по островам дельты. А 9 мая — день проведения воинского совета — и решил, с одной стороны, судьбу Ниеншанца, а с другой — Люстэйланда.

Так что 14 мая царь явился на остров, уже ему знакомый.

<>

«Когда вошел на середину того острова, почувствовал шум в воздухе, усмотрел орла парящего и шум от парения крыл его был слышен...» 151).

<>

Как тут не вспомнить фразу из «Деяний апостолов», цитированную выше:

«И внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились»!

Автор рукописи словно бы уподобляет полет орла сшествию Святого Духа на учеников Христа. В этом смысле можно было бы предположить, что орел появился в рукописи от ее «орнаменталиста», если бы не вполне реалистическое объяснение «рассказчика» об этой птице, которое приводится ниже.

Но тут к месту привести сразу еще одно мнение историка Петра Столпянского, самого, пожалуй, остроязычного противника рукописи «О зачатии и здании...»

В книге «Старый Петербург. Петропавловская крепость» он язвительно пишет:

«При виде орла, парящего над полководцем, невольно вспоминаются слова Наполеона, что всякий умный полководец должен возить с собой в клетках двух-трех ручных орлов, которые и должны быть выпускаемы в надлежащие моменты» 152).

Ничего не скажешь, ссылка на Наполеона, конечно, остроумна и забавна. Однако я далек от мысли, будто Петр обладал в этом смысле умом столь же ироническим и циничным, что и Наполеон, хотя замечу, что «люстэйландовский орел» оказался-таки ручным.

Однако не станем забегать вперед. И с орлом, и со Столпянским мы вскоре еще встретимся.

Пока же вернемся к Петру, продолжающему «шествовать» 14 мая по Люстэйланду...

<>

«Взяв у солдата багинет [штык] и вырезав два дерна положил дерн на дерн крестообразно и зделав крест из дерева, и водружая в реченные дерны изволил говорить: во имя [3(об.)] Иисус Христово, на сем месте будет церковь во имя верховных апостолов Петра и Павла /2/...» 153)

Тут — внизу страницы 3 (об.) — сноска:

«/2/ Ныне на оном месте каменная соборная церков верховных апостолов Петра и Павла».

<>

Автор говорит в этой сноске уже не о первоначальной деревянной церкви, но о нынешнем (правда, с еще старым шпилем) Петропавловском соборе, с высоты колокольни которого царь Петр с приближенными осматривал Петербург 20 августа 1721 г., и, хотя сооружение его длилось еще тринадцать лет, он мог уже считаться вчерне отстроенным...

<>

«По довольном осмотрении онаго острова изволил переитить по плотам стоящим в протоке которои [ныне] меж городом и кронверхом имеет течение /:3:/...»

Слово «ныне» вписано рыжими чернилами. И вновь — сноска:

«/:3:/ Во оном протоке стояли в плотах леса заготовленные во отпуск в Стокголм» 154).

<>

Отметив для памяти, что земляной Кронверк был сооружен в течение 1706–1707 гг. 155), обратим внимание на упомянутые автором плоты, стоявшие в будущей Кронверкской протоке.

Они, похоже, были вполне реальны.

В августе Меншиков сообщил Петру о разговоре с голландским шкипером, просившим продать ему строевой лес. Его запасы были у лесной биржи на реке Сестре в местечке Систербек.

Меншиков, однако, писал:

«Я ему сказал, что когда он того захочет, то б въехал бы своими кораблями в устье» 156).

Не этот ли лес, заготовленный шведами именно в устье Невы, в нынешнем Кронверкском проливе, имел в виду Данилыч (хотя и не исключено, что, говоря «войти в устье», он подразумевал устье Сестры, а не Невы)?..

<>

«По прешествии протока и сшествии на остров /:4:/ изволил шествовать по берегу вверх Невы реки и взяв топор ссек куст ракитовой /:5:/ и мало отошед ссек второй куст /:6:/ и сев в шлюбку изволил шествовать вверх Невою рекою к Канецкой крепости...»

Сноски к этой фразе:

«/:4:/ Которой ныне именуется Санктпетербурской.

/:5:/ На оном месте ныне церков Живоначалныя Троицы.

/:6:/ Ныне на оном месте первой дворец» 157).

<>

«Санктпетербурской» остров стал именоваться так примерно с 1717 г. Теперь это — Петроградский остров.

«Церков Живоначалныя Троицы» — это заложенная в 1703, но построенная только в 1710 г. Троицкая церковь, стоявшая раньше на восточной окраине Троицкой площади.

«Первой дворец» — это Домик Петра I на нынешней Петровской набережной, о котором речь пойдет ниже.

И наконец — о «Канецкой крепости».

Это — бывшая Ниеншанцкая, а в ту пору уже — Шлотбургская фортеция, внутри которой погребли павших при ее майской осаде воинов. Одного из них — инженера Смоленского — мы знаем и по фамилии (не исключаю, что там же, вероятно, упокоилось и тело Алексея Петелина).

На месте братской могилы стоял раньше — еще и в начале ХХ в. — памятник, теперь с территории Петрозавода исчезнувший, хотя, как я слышал от администрации верфи, какие-то элементы его в кладовых завода вроде еще хранятся.

<>

«15. Изволил послать неколико рот салдат, повелел берега онаго острова очистить и леса вырубя скласть в кучи; при оной высечке усмотрено гнездо орлово, того острова на дереве» 158).

<>

Итак, рукопись перенесла нас из 14 в 15 мая.

Коль скоро 15 мая царь отдал приказ о расчистке острова, то, надо полагать, что либо вечером предыдущего дня, либо с утра следующего Петр I утвердил проект застройки будущей Санктпетербургской крепости.

Ведь если 16 мая она была заложена, то ведь сделано это было, несомненно, по некоему выработанному плану, который следовало рассмотреть и утвердить. А у Петра просто не было для этого другого времени, кроме вечера 14 или, в крайнем случае, — утра 15 мая.

В этот день в Шлотбурге было получено посланное 7 мая из Москвы царю Петру письмо «военного министра» Тихона Никитича Стрешнева:

«Милостивый государь.
От милости твоей писано апреля 27 день, а мне отдано в десятый день, майя в 6-м числе, в котором изволил писать о присылке салдат. И до сего, государь, писма отпущено два полка в дополнение полков; велено им итить с поспешением; а третеи полк отпущен вскоре...
Выслал три полка драгунских. Истинно, государь, делаю неоплошно. Тихон Стрешнев, нижайший раб твой, челом бью.
С Масквы, майя в 7 день» 159).

На конверте этого письма — помета:

«Господину господину капитану поднести».

Тем самым особо подчеркивалось, что письмо, содержавшее вполне секретные сведения о наборе и передвижении новых воинских контингентов, надлежало вручить лично в руки «господина господина капитана» — царя Петра.

Имеется и соответствующая помета о вручении:

«Принета с почты в Шлотбурхе, майя 15 1703» 160).

Слово «принято» в данном случае означало не просто факт прихода письма в царскую канцелярию, но именно факт «принятия» его царем «с почты», то есть из рук в руки от вестового, который доставку этой почты осуществлял.

Таким образом, письмо Стрешнева, «принятое» в Шлотбурге 15 мая, — это документ, веско аргументирующий уверенность в пребывании в этот день царя, лично принявшего послание своего «министра», на Неве, а не на Сяси или где-либо в ином месте...

Тем же 15 мая помечено посланное из Шлотбурга в Москву сообщение для «Ведомостей», помещенное в номере от 24 мая (обратите, кстати, внимание, как сокращается время прохождения почты между Невою и Москвой по мере подсыхания дорог: письмо Петра к Стрешневу шло десять дней, ответ «министра» и «информация» для «Ведомостей» — учитывая, что ее надо было набрать и поставить в номер, — уже девять):

«Пишут из завоеванныя крепости Канцов, ныне переименованныя Шлотбург, Майя в 15 день.
Господин капитан бомбардирский по приказу фелт маршала ходил на устье морское с немногими людми в тритцети лотках, и нашел там девять кораблей неприятелских с людми и всяким запасом, и по нарочитом бою, за Божиею помощию взяли у неприятеля два фрегата со всем запасом, и людей кои в них были, побили, а осталных взяли в плен» 161).

Трудно, конечно, удержаться от искушения назвать автором этого известия самого царя. Слишком уж «по-петровски» звучат и стиль изложения, и, особенно, ссылка на приказ генерал-фельдмаршала, лишь в силу которого якобы «капитан бомбардирский» и пошел «на устье морское».

На самом деле Петр, конечно, отправился на взморье по собственному разумению. Но ссылки на приказы то «князь-кесаря», то «князь-папы», то Шереметева, то Головина были для Петра традиционны.

Не исключено, разумеется, и то, что проект послания составлен был канцлером Головиным. Он ждал приезда царя, чтобы (употреблю современное выражение) согласовать с ним текст, в котором Петр упоминался собственной персоной.

Тот явился на Неву 14 мая, возможно, выправил сообщение, — и оно тут же отправлено было в Москву...

Что до рукописи «О зачатии и здании...», то в ней, как видим, вновь появилась тема столь нелюбимого историком Столпянским орла (вернее, его гнезда).

Однако главная роль сей благородной птицы — в событиях следующего дня, 16 мая 1703 г., о которых в рукописи сообщается немало интересного...

<>

«16, то есть в день пятидесятницы [4] по божественной литоргии с ликом святительским и генералитетом и статскими чины от Канец изволил шествовать на судах рекою Невою, и по прибытии на остров Люистранд и по освящении воды и по прочтении молитвы на основание града, (и по окроплении святою водою) 3 взяв заступ, первые [сам] 4 начал копать ров: (тогда орел с великим шумом парения крыл от высоты спустился и парил над оным островом) 5.
Царское величество отошед мало вырезал три дерна и изволил принесть ко означенному месту; в то время зачатого рва выкопано было земли около двух аршин глубины. И в нем был поставлен четвероугольный ящик высеченной из камня, и по окроплении того ящика святою водою изволил поставить в тот ящик ковчег золотой, в нем мощи Святого апостола Андрея [4 (об.)] Первозванного, и покрыть каменною крышкою на которой вырезано было: „По воплощении Иисус Христове. 1703. маия. 16. основан царствующий град Санктпетербург великим Государем царем и великим князем ПЕТРОМ Алексеевичем самодержцем всероссийским“ и изволил на накрышку онаго ящика полагать реченные три дерна с глаголом: во имя Отца и Сына и Святаго Духа аминь, [основал] 6 царствующий град Санктпетербург» 162).

<>

Изложив (правда, не совсем точно) содержание этого отрывка рукописи, знакомый уже нам историк Петр Николаевич Столпянский писал в книге «Петербург. Как возник, основался и рос Санкт-Питербурх»:

«16 мая 1703 года Петра Великого даже не было на месте нынешнего Петербурга, он был на Ладожском озере: из Сясьского устья он поехал дальше осматривать строящийся флот.
Таким образом, Петр не накладывал крестообразно дерн, не копал рва, не опускал в него ковчег с мощами св. Андрея Первозванного, над Петром не парил орел, — крепость на островке Енисари заложил в отсутствие Петра его любимец Меншиков 7...
Причиною основания Петербурга было вовсе не стремление Петра Великого „прорубить окно в Европу“, — прорубать окно он стал гораздо позже, — а нахождение в устье Невы незначительного островка, который каким-то неизвестным для нас геологическим переворотом был оторван от нынешней Петербургской Стороны» 163).

Высказывая мысль о малозначимости самого факта заложения крепости на Заячьем острове, Столпянский допускает, по крайней мере, две неточности.

Начну с последней.

Он уверяет читателя, что Петр в мае 1703 г. и не помышлял о «прорубании окна в Европу» и о налаживании с нею торговых отношений.

Между тем в Европе-то прекрасно понимали побудительные мотивы действий русского царя. В том же мае в Берлине, например, писали об этих действиях (заметка попала в «Ведомости» и была опубликована в № 19 от 18 июня):

«Из Берлина маия в 12 день.
Из Королевца ведомо чинят, что его царское величество, не обыкновенное великое изготовление чинит к воинскому походу... В Ладоге велел шесть воинских кораблей построить, и большое намерение есть на Новый Шанец, и по взятии того к Восточному морю, дабы из Восточной Индии торговлю чрез свою землю установить» 164).

То, что прекрасно понимали в 1703 г. в Берлине (еще до взятия Ниеншанца обнаруженное намерение царя Петра сделать устье Невы центром торговых сношений между Востоком и Западом), стало почему-то к 1918 г. — времени написания книги «Петербург» — непонятно русскому историку Столпянскому.

Во-вторых, Столпянский, как видим из приведенного выше отрывка, является сторонником гипотезы историка П. Н. Петрова об отсутствии царя в день 16 мая на Неве.

Но поскольку мы уже документально установили в предыдущей главе, что 13 мая Петр обещал Шереметеву на следующий день быть в Шлотбурге, а на Свири 17 мая его не было, — то и приверженность Столпянского к «ереси» Петрова уже не может ныне восприниматься всерьез...

Тем не менее, я абсолютно разделяю пафос Столпянского, направленный против эпизода с заложением в основание деревоземляной Санктпетербургской крепости ковчега с мощами апостола Андрея Первозванного.

Вся история с высеченным из камня закладным ящиком и ковчегом с мощами представляется мне появившейся в рукописи без должного реального основания и исключительно в результате позднейшего «орнаменталистского» вторжения в текст.

Насколько мне известно, закладка мощей — пусть даже мелких их фрагментов — в фундамент какого-либо сооружения находится вообще вне христианской православной традиции.

Мотив этот мог появиться в рукописи никак не по воле ее «рядового рассказчика». Мотив, включающий столь серьезное нарушение традиции, мог быть включен в нее лишь с ведома знатока христианских догматов, намеренно пошедшего на это нарушение ради того, чтобы подчеркнуть незаурядность свершаемого события — закладки «царствующего града».

Но о самом событии — чуть позже.

А пока поразмыслим еще и вот над чем.

Представим на миг, что традиция (не рукописное сообщение о ней, а сама традиция) была — в силу каких-то, мне лично не представимых, причин — нарушена.

Тогда возникает, в частности, другой вопрос: а откуда вообще мощи апостола Андрея могли появиться на землях Невской дельты?

Вряд ли столь ценную христианскую реликвию могли возить в обозе или в походной церкви армии, ведущей активные военные действия.

Но где тогда эти мощи хранились до 16 мая?

Вот я читаю сочинение Корнелия де Бруина «Путешествие в Московию». Там есть глава «Сочинителю показывают достопримечательности церквей» 165).

В 1703 г. голландскому путешественнику-граверу продемонстрировали в московских церквах, например, частицу ризы Иисуса, фрагмент руки евангелиста Марка, мощи Иоанна Златоуста, череп Григория Богослова.

Однако о мощах апостола Андрея Первозванного — ни слова.

Значит, они — не «московского происхождения»...

Вот я читаю «Опись Новгорода 1617 года», зафиксировавшую содержимое новгородских церквей после заключения Столбовского мира, после ухода из города шведов.

Тут упомянуты мощи Иакова, брата Иисуса, мощи многих князей.

Но о мощах апостола Андрея, опять — ни слова.

Есть, правда, такая запись:

«На Щитной улице.
Церковь каменная апостола Андрея Первозванного, а в ней... На престоле. Крест благословящей с мощами обложен серебром с каменьями. Евангелие...» 166)

Но чьи именно это мощи, не сказано...

Вот 8 марта 1703 г. новгородский митрополит Иов сообщает Емельяну Украинцеву, что посылает со священниками в Шлиссельбург для армии фельдмаршала Шереметева дьякона, дьячка и пономаря, а с ними — четьи-минеи, кропила, антиминсы, блюда, укропные водоносики и ковровые дорожки. Казалось бы, это — самое близкое по времени и последнее по возможности послание, которое могло бы быть связано с доставкой к истоку Невы какого-нибудь ковчега с мощами Андрея Первозванного 167).

Но ни о каких ковчежцах с мощами опять-таки — ни слова.

Наконец, можно назвать и еще один возможный адрес «происхождения» мощей апостола Андрея, но для этого я немного забегу в своем рассказе о рукописи вперед и процитирую то место, где в ней говорится (конечно, в стилистике «орнаменталиста») и об Андрее Первозванном, и о следах его пребывания на землях Озерного края.

Поскольку текст тут довольно туманен, я прибегну к дополнительным знакам препинания: они чуть облегчат понимание сложных построений фраз «орнаменталиста».

<>

«Об оном же царствующем граде Санктпетербурге предвозвещение; по Вознесении Господнем на небеса, апостол Христов святый Андрей Первозванный на пустых киевских горах, где ныне град Киев 168), водрузил святый крест и предвозвестил о здании града Киева и о [его] благочестии; а по пришествии в великий Славенск /2:/...»

В сноске /:2:/ автор зачеркнул цифру «2», а вместо нее поставил: «1»; а далее сказано:

«Ныне той Нов град Великой».
«...от великаго Славенска святый апостол, следуя к стране Санктпетербургской около 60 верст, благословив [оное] место, водрузил жезл свой [9(об.)] — прообразовал самодержавие [в] стране оной. Сие апостольское благословение и предвозвещение водружением жезла не месту оному /:1:/...»

В сноске тут сказано:

«/:1:/ Оное место по водружении жезла апостолского и поныне именуется Друзино; в лето благочестия на оном месте построена каменая церковь во имя святого апостола Андрея Первозваннаго».

«...но его апостольское благословение и жезла водружение [есть] предвозвещение сему царствующему граду Санктпетербургу; и месту сему, яко Киеву и Великому Славенску, жезла не даровал, но отшед от Славенска донележе видимо народу, водрузил жезл; яко далее во оную страну [на местах Санктпетербурга], водрузить жезл и место благословить народов во свидетельстве не было; от Друзина святой апостол Христов Андрей Первозванный имел шествие рекою Волховом и озером Невом и рекою Невою сквозь места царствующего града Санктпетербурга в Варяжское море и в шествие оные места, где царствующий град Санктпетербурх, не без благословения его апостольскаго были, ибо по создании сего царствующего града Санктпетербурга {жители близь мест сих объявляли, [10] яко предки их им сказывали} 8 издревле на оных местах многажды видимо было света сияние и в году начатия войны со Швецией видим же был свет велик; мнили жители, яко горят леса королевские, выкатанные по берегам Невы реки, которые приуготовлены в отпуск в Стекголм; по сшествии, видев свет, удивлялись» 169).

<>

В отрывке этом назван еще один адрес, из которого, казалось бы, могли попасть мощи святого в закладной ящик на Заячьем острове.

Это — Грузино, в котором был и храм, освященный во имя Андрея Первозванного.

Однако Грузино было полностью сожжено поляками еще в начале XVII столетия. Уцелела ли тогдашняя церковь и ее раритеты?

Вряд ли, ибо в начале следующего века, когда Грузино стало усадьбой Аракчеева, в нем заново отстроили собор и создали всю изумительную усадьбу, в свою очередь превращенную в руины фашистами в годы Великой Отечественной.

Так что «адрес Грузина» в этой ситуации тоже, наверняка, отпадает...

<>

Вернемся, однако, к материи более близкой к нам по времени — к сообщению о мощах Андрея Первозванного, помещенных, по утверждению рукописи «О зачатии и здании...», в основание Санктпетербургской крепости 16 мая 1703 г.

Допустим даже, что царь Петр послал куда-то за этими мощами и велел изготовить для них каменный ящик и золотой ковчег — скажем, в Шлиссельбурге.

Тогда, выходит, не исключено, что он поехал туда и для того, чтобы встретить их там и перевезти с ковчегом и ящиком на Люстэйланд?

Но тогда и самый замысел постройки в дельте Невы и наименования (ведь на ящике, по рукописи, высечены были слова о «царствующем граде Санктпетербурге»!) нового города надо отнести как минимум ко второй половине апреля, когда еще не было ясно, подойдет ли для этой цели незахваченный пока Ниеншанц.

Такой поворот дает, конечно, богатую пищу для догадок о времени начального замысла этой постройки.

Ведь еще в феврале, скажем, сообщая Меншикову об освящении Воронежских ворот крепостцы Ораниенбург, царь «поминал грядущие» ворота. Какие это «грядущие»?

Не значит ли это, что уже в феврале 1703 для Петра, Меншикова и их окружения мысль о построении новой крепости в дельте Невы сразу после грядущего взятия Ниеншанца была и обсужденной и решенной?..

Возможен и еще один поворот темы.

Опять-таки не исключено, что в рассказе рукописи о закладке в основание крепости некоего ящика нашли отражение более поздние события. А именно — закладка первого каменного бастиона крепости 30 мая 1706 г.

Английский посланник в Москве Чарльз Уитворт сообщал, между прочим, об этом событии в Лондон в июле 1706 г.:

«30 мая старого стиля, в день своего рождения Его Величество положил первый камень укреплений в Петербурге: мраморный куб, на котором высечено имя царя, день и год» 170).

Так вот, не прообраз ли этот «куб» тех самых «ковчега» и «ящика» из рукописи «О зачатии и здании...»?

Вопрос остается, конечно, вопросом, однако несомненно и то, что свидетельство Чарльза Уитворта, которое мы вполне можем считать историческим, поскольку основано оно было на достоверном источнике из самого Петербурга, убеждает нас сегодня: традиция закладки памятного куба, камня в основание новостроящейся крепости у Петра I существовала — по крайней мере, в отношении Санктпетербургской фортеции...

Первый отечественный историк Санкт-Петербурга (если не посчитать таковым автора рукописи «О зачатии и здании...») Андрей Иванович Богданов сообщал о закладке первых каменных крепостных бастионов (болверков) в своем «Кратчайшем синопсическом описании... царствующаго града Санктпетербурга»:

«Крепость Санктпетербургская началась строиться каменным зданием 1706-го году майя 30 дня, то есть в самый Торжественный День Преподобнаго Отца Исакия Далмацкаго, в который день торжествовано было День Рождения Его Императорского Величества Петра Великаго».

Обратите внимание на то, что Богданов, как и автор рукописи «О зачатии и здании...», прибегает ко многим анахроничным выражениям, именуя в своем тексте Петра «Его Императорским Величеством» и «Великим»; да и вообще у авторов рукописей поразительно много стилистических совпадений.

«И перво всех заложен фланг Болверка, бывшаго тогда Князя Меншикова именованной... в которой Болверок Его Императорское Величество изволил сам собственными руками положить первой камень во основание в первом фланке вышеупмянутаго Болверка...
Болверок Его Императорского Величества Петра Перваго, зачат строить каменным зданием 1717-го году. Сего болверка о зачатии его обычайной подписи, что бывает на камнях вырезанная, здесь не имеется. Понеже с такой подписи никакой копии за продолжением многих лет не найдено, того ради и здесь о ней кратко объявляется» 171).

И далее Богданов приводит тексты, вырезанные на закладных камнях, положенных в основание всех крепостных бастионов — либо при их закладке, либо по окончании строения.

Так что, может быть, и 16 мая 1703 г. некий традиционный камень был в фундамент крепости заложен.

Но вот относительно мощей апостола Андрея Первозванного такое допущение наших сомнений, увы, не ликвидирует. Надо ведь помнить, что в любом случае рукописная надпись на сакраментальном закладном ящике о «царствующем граде Санктпетербурге», как и любые приписываемые Петру I слова об этом самом «царствующем граде», остаются анахронизмом.

Имя свое город обрел лишь в самом конце июня 1703 г., через полтора месяца после закладки. А «царствующим градом» начал считаться вообще лет девять спустя, к 1712, а то — и к 1713 г. Это — факт безусловный, и об этом, кстати, надо помнить, читая и другие страницы рукописи.

Надо помнить еще, что и в «Книге Марсовой», и в «Журнале Гизена», и в макаровской «Гистории Свейской войны» (она же «Поденная записка») говорится об одновременном заложении крепости и наименовании ее «Санкт-Питербургом». А это неверно.

Так что все начальные исторические документы XVIII в. (считать таковым рукопись «О зачатии и здании...» или нет, но это относится и к ней) грешат одним недостатком. В них нет разделения на этапы: этап закладки и этап наименования крепости.

И то, что Петр Николаевич Петров первым на такое разделение указал, — его заслуга. Правда, историк допустил при этом свою знаменитую «ересь». Однако и смысл и происхождение ее постепенно для нас разъясняются. А когда устанавливается причина любой ереси, она теряет половину своего устрашения. Так что не будем бояться ее.

А решив для себя эту часть проблемы, вернемся к рукописи: к дальнейшему описанию ею событий 16 мая 1703 г.

<>

«Тогда Его Царское Величество от лика святительскаго и генералитета и от всех ту бывших поздравляем был царствующим градом Санктпетербургом.
Царское Величество всех поздравляющих изволил благодарить; при том была многая пушечная пальба; (орел видим был над оным островом парящий) 9. Царское величество отшед к протоку которой течение имеет меж Санктпетербургом и кронверхом, по отслужении литии [5] и окроплении того места святою водою изволил обложить другой роскат». 172)

<>

Тут стоит напомнить, что Кронверка в 1703 г. пока еще не существовало. Потому упоминание его здесь имеет, конечно, характер включения в текст позднейшего топонима.

Кроме того, хочу предложить читателю самостоятельно проделать при чтении небольшую, но существенную правку, заменив слова «царствующий град Санктпетербург» и даже «Санктпетербургская крепость» более нейтральным и безличным выражением, скажем — «новозаложенной крепостью». Тогда текст сразу обретет свежесть и непосредственность дыхания «первоначального рассказчика», более свободного от тяжеловесной барочности и торжественности позднейшей авторской редактуры и вставок...

<>

«Тогда была вторишная пушечная пальба, и между теми двумя роскатами изволил размерить где быть воротами; велел пробить в землю две дыры и, вырубив две березы тонкие но длинные, и вершины тех берез свертев, а концы поставлял в пробитые дыры в землю на подобие ворот. 10 (И когда первую березу в землю утвердил а другую поставлял тогда орел опустясь от высоты сел на оных воротах; ефрейтором Одинцовым оной орел с ворот снят» 173).

<>

В рукописи появился третий (и последний) конкретно именуемый персонаж, имевший отношение к закладке крепости на Заячьем 16 мая 1703 г.: к царю и Меншикову присоединился ефрейтор Одинцов (позже из современников будет упомянут и Дмитрий Кантемир, но он при заложении крепости, конечно, не присутствовал).

Меня давно занимала загадка присутствия в тексте единственного представленного полной фамилией лица из числа свидетелей этой закладки. В конечном счете, я пришел к такому — вполне возможному, на мой взгляд, выводу.

Допустим, что в 1720-е гг., когда начат был сбор «сказок» — послужных списков «воинских людей», состоявших в петровской армии со времен начала Северной войны, — среди прочих сведений нашелся, вероятно, и краткий рассказ некоего участника основания крепости на Люстэйланде в мае 1703 г.

Фамилия этого человека и была — Одинцов.

По совпадению в это же время начался сбор сведений, касавшихся как раз этой закладки (царь Петр, напомню, решил тогда приступить к созданию истории Санкт-Петербурга).

Рассказ Одинцова и послужил, видимо, основанием к тому, что бывший ефрейтор стал, по воле случая, одним из главных информаторов относительно исторического, как к тому времени стало уже ясно, события: основания на Неве не просто новой фортеции, но и новой российской столицы.

Рассказ ефрейтора был, как можно представить, соответствующими лицами записан — и не просто сохранил в себе изначальную бесхитростность повестовования рядового участника этого события, но заодно донес до нас и его имя.

Поэтому читатель, надеюсь, согласится со мной, что этот первоначальный рассказ мы можем сегодня с большой долей достоверности именовать как «рассказ ефрейтора Одинцова».

Однако при этом мы будем, естественно, иметь в виду, что повествование бывшего ефрейтора было, разумеется, обработано теми, кто его записал, а впоследствии — возможно, уже несколько лет спустя — еще и дополнено автором рукописи, сведущим в оснащении такого рода рассказов религиозным и возвышенно-барочным орнаментом.

Перед нами встает естественная задача: попробовать отделить в рассказе Одинцова то, что в нем появилось в результате совместной работы «автора» и »редактора», и попытаться представить его рассказ в том виде, в котором он впервые появился на свет, Я намерен такую попытку предпринять — и если читателю будет угодно с ней познакомиться, он сможет прочесть ее в «Приложении» ко второй книге, которое так и называется: «Рассказ ефрейтора Преображенского полка Одинцова о заложении Санктпетербургской крепости».

Однако это — в конце книги.

А пока я хочу сделать одну немаловажную оговорку.

Дело в том, что в списках и Преображенского, и Семеновского гвардейских полков, находившихся при основании Санктпетербургской крепости, я фамилии Одинцова не нашел.

Но это, конечно, мало о чем говорит, поскольку в списки эти заносились, главным образом, фамилии офицеров. Перечень рядового и ефрейторского состава до наших дней не дошел.

Однако, учитывая все сказанное выше, вполне все же реально предположить реальное же существование свидетеля закладки: рассказчика по фамилии Одинцов. Без предположений исторические изыскания были бы пресны. Вот и предположим...

Он был, видимо, в числе сопровождавших царя и в его «походе» на Люстэйланд 14 мая, и в числе солдат, расчищавших остров 15 мая (откуда еще могло взяться в рукописи столь убедительное в своей реальности упоминание о найденном на острове гнезде орла!), и, наконец, в числе тех, кто сопутствовал царю Петру 16 мая во всех перипетиях закладки им первых крепостных «роскатов» (бастионов).

Тут Одинцову и подвернулся случай проделать ту манипуляцию с орлом, севшим на сооруженные царем «березовые ворота», которая, вне всякого сомнения, пришлась Петру по душе, — о чем мы узнаем из последующего текста рукописи...

<>

«Царское величество о сем добром предзнаменовании весма был обрадован; у орла перевязав ноги платком и надев на руку перчатку, изволил посадить у себя на руку, и повелел петь литию, по литии и окроплении [5(об.)] ворот святою водою была третичная ис пушек пальба; и изволил вытти в оные ворота держа орла на руке и сшед на яхту шествовал в дом свой царской канецкой; лик святительской и генералитет и статские чины были пожалованы столом, веселие продолжалось до .2. часа пополуночи; причем была многая пушечная пальба.
Оной орел {зимовал} 11 во дворце; по построении на Котлине острову {крепосьти} 12 святого Александра 13 оной орел от Его Царского Величества во оной Александровой крепости отдан {на гобвахту} 14 с наречением орлу комендантского звания /:1:/».

К последним словам есть и примечательная сноска:

«/:1:/ Жители острова которой ныне именуется Санктпетербурской и близь онаго по островам жившие сказывали будто оной орел был ручной а житье ево было на острову на котором ныне город Санктпетербург. Выгружались по берегам реки Невы маштовые и брусовые королевские леса и караульными салдаты тех лесов оной орел приучен был к рукам» 174).

<>

Напомню, что в последней фразе рукописи речь идет о крепостце Александршанц, сооруженой на Котлине в 1707 г., а это означает, что орел прожил во «дворце» — то есть в Домике Петра I, — как минимум, четыре зимы.

Хочу еще раз обратить особое внимание читателя на замечательные подробности, которыми исполнен весь этот эпизод.

Перевязывание лап орла платком.

Сам Петр, надевающий на руку перчатку перед тем, как посадить на нее птицу (хотя царь не был любителем соколиной охоты, он, конечно же, знал, как следует обходиться с ручной птицей).

Выясненная от местных жителей история появления на Яниссари этой достаточно редкой для здешних мест особи, прирученной шведскими солдатами, караулившими королевские леса (они, эти леса, вновь появляются в рукописи, причем, именно на берегах Невы, а не только Сестры, — настоятельно «заявляя» о своей реальности!).

Наконец, история переселения орла на Котлин и присвоение ему диковинного для нас, но вполне возможного в условиях петровской поры звания (ради того, конечно, чтобы обеспечить птицу достаточным прокормом).

Вся эта весьма выразительная детализация очень убедительно, на мой взгляд, свидетельствует, что в данном случае мы имеем дело вовсе не с мифом, не с фантазией, а с реальными фактами, пусть и припорошенными пылью времени, но оставшимися в сознании очевидца, сохранившего их и для нас...

Любопытно еще, что автор рукописи, зафиксировавший первоначальный «рассказ Одинцова», внес в него лишь самую малую стилистическую правку, совершенно не подвергнув сомнению сами изложенные в ней факты.

А ведь это — еще и дополнительный штрих, склоняющий и нас к доверительному рассмотрению старинной рукописи.

По крайней мере, лично для меня вся история с прирученным орлом много реальнее тех «комментариев», которые помещает в рукописи ее автор — явно в пору поздней редактуры.

<>

«ПОДОБНОЕ

Древле благочестивому царю Константину в сонном видении явил Бог [6] о построении в востоке града; великий и равноапостольный царь Константин разсматривал места к зданию града и во время шествия от Халкидона водою к Византии увидел орла летящаго и несущаго верфь {каменоделцев} 15 и протчие орудия каменоделателей, которые орел положил у стены града Византии; великий царь Константин на том месте построил град, наименовал его во имя свое Константинград» 175).

Тут само «Подобное» вызывает вопросы.

По преданию Константину вроде бы сон приснился не о Божьем знамении, а о девушке сказочной красоты.

А орел, похоже, был коршуном, да и приснился он не императору Константину, а храброму охотнику и воину Византию, причем почти за тысячу лет до основания Константинополя 176).

Впрочем, нас интересует история основания Санкт-Петербурга, а не Византия.

О Санкт-Петербурге же в рукописи сказано так (по стилистике и употреблению императорского титула Петра — явно в пору окончательной редактуры):

«Оной Санкпетербурской крепости план и основание собственнаго труда Его Императорскаго Величества Петра Великаго» 177).

Утверждение это по отношению к царю Петру, конечно, уважительно.

Что до основания им Санктпетербургской крепости, то сомнений у читателя, надеюсь, теперь почти нет.

А вот что до плана...

Тут мы сталкиваемся с понятной для прежних времен тягой к тому, чтобы все «добрые дела» отнести исключительно к наделяемому всяческими человеческими достоинствами Великому Петру.

Что до меня, то я меньше всего желал бы лишить царя Петра каких бы то ни было человеческих достоинств. Но не меньше мне хотелось бы и не приписывать ему того, чего он не совершал.

Однако историки и искусствоведы и прошлого и нынешнего времени к сим «припискам» весьма, увы, склонны.

Вот давайте и задумаемся о том, насколько это исторически справедливо и, в конечном счете, истинно...

_______________
1 Я, правда, личных помет Петра I там не обнаружил.
2 Текст рукописи воспроизводился по оригиналу и с комментариями также в моем сочинении «Был ли Петр I основателем Санкт-Петербурга?» (журнал «Аврора», № 7–8 — 1992), но не полностью.
3 Слова, взятые в круглые скобки, зачеркнуты в рукописи карандашом.
4 Слово «сам» зачеркнуто в тексте автором рукописи.
5 Взятые в круглые скобки слова и в рукописи помечены карандашом скобками, правда, квадратными: читатель, исполненный скептицизма а la Столпянский, готовил к «выбросу» все упоминания об орле.
6 Слово «основал» вписано в текст автором.
7 Вот где фразеологическая посылка, на основании которой построен был тезис Владимира Мавродина о «друге сердечном» царя Петра, который, якобы, взял на себя смелость заложить новую крепость в отсутствие своего патрона.
8 После правки «редактора» и «автора» часть фразы, выделенная фигурными скобками, выглядит так: «предки их, умершие близь мест сих им сказывали, яко...»
9 Как прежде, взятые в круглые скобки слова зачеркнуты в тексте карандашом неделикатного по отношению к старинной рукописи читателя.
10 Тут начинается фраза, тоже помеченная карандашом позднейшего читателя к «выбросу»; он, однако, не обозначил конца этой «наметки».
11 Слово «зимовал» зачеркнуто чернилами редактора; вписано слово «был».
12 Слово «крепосьти» вписано автором.
13 Тут было еще одно слово «крепости», зачеркнутое в тексте.
14 Редактор вписал: «на гобвахту», то есть «на гауптвахту» (к слову, характерное выражение «на гобвахту» встречается и в более позднем по времени создания «Описании Санктпетербурга» Андрея Богданова).
15 Слово «каменоделцев» автором тут вычеркнуто.

Изображение

#7 Пользователь офлайн   Александр Кас 

  • Магистр Клуба
  • Перейти к галерее
  • Вставить ник
  • Цитировать
  • Раскрыть информацию
  • Группа: Админ
  • Сообщений: 11 715
  • Регистрация: 13 Март 11
  • История, политика, дача, спорт, туризм
  • Пол:
    Мужчина
  • ГородМосква

Отправлено 11 Апрель 2013 - 16:33

VII. Был ли Петр I автором начального плана крепости

Вспомним для начала еше раз, что и барон Генрих фон Гюйсен (речь о нем шла выше), и некоторые другие современные тем событиям историки именовали царя автором начального плана Санктпетербургской крепости, тем самым еще при жизни Петра положив начало мифологеме, ныне ставшей уже как бы непременным общим местом при описании деяний этого государя.

Пример: в 1720 г. в Петербурге побывало польское посольство, и один из участников его, оставшийся безымянным, заметил, описывая Домик на нынешней Петровской набережной:

«Живя здесь, царь начертил план города и измерял берега реки, ее рукава и каналы» 178).

Антоний Катифоро сообщает в «Житии Петра Великого»:

«Сам ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО сочинил чертеж оной крепости, которая служит в том поселении Стеною и Городом» 179).

Примеры, при желании, можно было бы и умножить.

Однако и так ясна основная мысль современников: они, в основном, были убеждены (хотя бы те, что задумывались об этом): царь самолично проектировал и крепость, и город, получивший по имени фортеции название Санкт-Питербурх...

* * *

Основная тенденция и немалого числа нынешних исследователей сводится к тому же. Сошлюсь, скажем, на содержательную и оснащенную подробными комментариями статью «К вопросу об авторе генерального плана Петербурга...» Марины Викторовны Иогансен, которая уверенно пишет:

«Документы сохранили нам неопровержимые свидетельства личного участия Петра в закладке и сооружении ряда крепостей и отдельных построек 1, поэтому его отсутствие при закладке столь важного оборонительного объекта, как крепость Петербург 2, вызвало недоумение историков. Это могло обозначать либо непричастность его к этому делу, либо то, что существовал кто-то или что-то, вполне заменяющие Петра и делающие его присутствие необязательным.
Ответ на этот вопрос содержится в „Описании карт, планов, чертежей, рисунков и гравюр собрания Петра I“, где под № 35 помещены данные о нескольких чертежах Петербургской крепости. О первом из них сказано:
„№ 1. План и профиль Петербургской крепости. Проект 1703 г. Обозначений нет. Контурный чертеж чернилами, возможно, исполненный Петром I“.
Заметим, что на чертеже, значащимcя под № 2, цифровые обозначения во всяком случае сделаны Петром 3» 180).

Изображение
План и профиль Петербургской крепости. Проект 1703 г.
Чертеж № 141 из тома № 2 собрания иностранных рукописей Рукописного отдела БРАН.


Внесу сразу небольшое уточнение. Точный текст легенды этого плана (он нам впоследствии понадобится) таков:

«35. Р. 55. Рукоп. Возможно: 1) План и профиль Петербургской крепости.
Проект 1703 г.
Обозначений нет.
Контурный чертеж чернилами, возможно, исполненный Петром I. Изображены крепость и Кронверкский пролив с мостом через него. До наклейки в альбом чертеж был сложен вчетверо вдоль и поперек и по месту сгибов износился до разрывов.
Масштаб указан в Faden 4. 28,5 x 42.
Р.о. БАН [Рукописный отдел БРАН: Библиотеки Российской Академии наук]. Собр. иностр. рук., F° 266, т. 2, л. 113 (чертеж № 141).
План впервые воспроизведен в статье В. А. Бутми. „Начало строительства Петропавловской крепости“. Государственная Инспекция по охране памятников Ленинграда. Научные сообщения. Л., 1959, стр. 5–14» 181).

Далее, однако, в статье Иогансен следует пассаж, вызывающий даже некоторую оторопь, ибо пишет это, вобщем-то, очень опытная и весьма во многом сведущая исследовательница:

«Не вдаваясь в анализ графических документов крепости (а их сохранилось около десятка) и не ставя задачи их атрибуции и датировки (что должно быть предметом специального исследования), отметим, что сотрудница Рукописного отдела БАН СССР М. Н. Мурзанова, через руки которой прошли многие графические автографы Петра, несомненно имела веские аргументы 5 для того, чтобы высказать предположение о принадлежности именно этого листа к числу „собственноручных“ чертежей Петра I.
Для настоящей же статьи не так уж существенно, какой именно чертеж или скорее всего чертежи выполнены были им. Важен сам факт, что Петр их составлял. Тогда его отсутствие при закладке находит простое объяснение. Вместо себя он оставил свой чертеж и верных сподвижников» 182).

Отдадим себе отчет в том, что за «метод доказательств» предлагается нам, чтобы убедить, будто именно царь Петр был автором и многих других, и данного плана крепости.

Сначала — ссылка на предположение сотрудницы рукописного отдела БРАН и — посыл: она-де «имела веские аргументы» так предполагать (хотя какие тут вообще могут быть аргументы, когда на рассматриваемом Мурзановой чертеже никаких «графических автографов Петра» вообще не существует?).

Далее — ссылка на это предположение (напомню: абсолютно ничем не аргументированное) как на безоговорочную истину.

И, наконец, — вывод: раз это — «истина», значит, давайте и станем исходить из того, что Петр, конечно же, был автором этого первоначального чертежа.

Очень, согласитесь, шаткая логика.

Но впечатление создается такое, будто рожденный миф обрел доказательства...

Кто же, однако, на самом деле мог быть этим автором?

Чтобы попытаться ответить, рассмотрим два факта.

* * *

Факт первый.

Он относится к выходцу из Франции Жозефу Гаспару Ламберу де Герэну.

С 1701 по 1706 гг. он служил Петру I как генерал-инженер в полковничьем чине, а 1 октября 1703 г. стал кавалером ордена святого апостола Андрея Первозванного.

Известный историк и исследователь XIX в. Дмитрий Николаевич Бантыш-Каменский так пишет в труде «Историческое собрание списков кавалерам четырех российских императорских орденов» о причинах награждения Ламбера и о его судьбе:

«Ламберт (Joseph Gaspard), Генерал Инженер, родом Француз, вызванный по договору, в Варшаве с Послом Князем Долгоруковым 3 ноября 1701 года учиненному, в Российскую службу. Он приехал в Москву 19 декабря того ж года.
Был употреблен при взятии Шведских крепостей Шлюсельбурга, Ниеншанца и Нарвы. Участвовал в строении С.-Петербурга, поднесенным Государю ПЕТРУ I чертежом своего расположения; и многия оказывал службы (1).
Следуя в 1706 году с Государем ПЕТРОМ I в Польшу, остался он в Гродни под видом отыскивания инженерных для Российской службы офицеров; из Гродни переезжая под разными именами, был в Гданьске, в Копенгагене (откуда 25 Июля извещал Государя, что он поедет во Францию для набору инженеров), потом в Берлине, куда 6-го Ноября того ж года Тайный Секретарь Шафиров к Послу Измайлову писал:
«Сказать ему Ламберту, дабы и не дерзал носить Российского ордена св. Андрея».
Здесь он был пойман Российским Министром Литом 15 Апреля 1711 года, но успел уйти и скрыться в Ливорне.
Из сего города прислал он к Государю от 6 июля 1715 года письмо, в котором «изъясняясь о своих важных оказанных России услугах и о получении за оныя ордена св. Андрея, извинялся, что он, избегая злобы и ненависти грозивших ему Российских Бояр, уехал из России, и просил Государя паки принять его в свою службу», — но требование сие оставлено без ответа».

К цифре «(1)» Бантыш-Каменский сделал сноску:

«(1). Между тем имея ссору с Голландским Капитаном Памберком 19 августа 1702 года, заколол его в Москве.
Но как, по свидетельству бывших тогда в той компании почтенных особ, признан невинным, то Государь, учинив ему за сие выговор, простил его» 183).

Замечу, что сноска эта не точна: дуэль с Питером ван Памбургом произошла у Ламбера не в Москве, а на пути из Архангельска (куда оба они ездили в свите царя) к Ладожскому озеру.

Напомню, что Петр писал об этом инциденте 10 сентября 1702 г. с реки Свири в Воронеж Федору Матвеевичу Апраксину:

«Господин Памберх на пристани Нюхче от генерала-инженера Ламберта заколот до смерти, которой он сам был виною (о чем, чаю, вам небезизвестно)» 184).

Судя по всему, то была пора, когда Петр и Меншиков благоволили к Ламберу и за его веселый, порою, может, и шутовской нрав, столь любезный царю у его приближенных, и за его сугубо деловые качества.

Два факта подтверждают это.

Во-первых, письмо Петра Васильевича Постникова — одного из образованнейших людей той поры, доктора философии и медицины, близкого и к Петру, и к его виднейшему сподвижнику, главе Посольского приказа Федору Алексеевичу Головину, которому Постников сообщал 18 декабря 1702 г. из Лондона:

«Перед отъездом моим за недолго из Архангельския пристани имел я честь восприять грамматку руки его величествиа, положенную в грамматке вашея велиести; в том жде пакете и от господина генерала инженера Ламберта писмо было ко мне; в 14 день сентября писанный в Ладоге сей пакет.
Его величествие изволил в писании своем повелеть мне инструменты, господином Ламбертом описанныя в его грамматке, купить про себе, которое со всяким прилежанием исполню.
Но господин Ламберт еще пишет ко мне купить в Париже и переслать к Москве сия последующие вещи:
две перемены платья, изрядно и сколко мощно богато шитыя, единое на сукне порфироваго цвета и другое инаго коего цвета про его величества;
другие два платья про Александра Даниловича;
великую епанчю из сукна скарлатного Венецийскаго про его величествие, по краем шитую шириною единыя ноги, подбитую зеленым бархатом;
такую жде другую епанчу про Александра Даниловича;
десять чинов, снисть звезд, святаго Андреа, шитых, которые пришиваются на епанчах господ рицерей, величиною и таким образом, каким оныя Святаго Духа (перваго во Франции кавалерства), — зде и начертанную господин Ламберт звезду прислал ко мне, изображающуюся крестом лазоревосиним, на орле златом разпространенным, венцем империалским выжемчюженным, яко у блазонистов 6 называется, и лучами златыми и сребреными;
три перуки 7 с узлами светлорусаго цвета про его величество и две белыя про Александра Даниловича.
О покупке сих вещей ни от его величествиа, ни от вас [не] имею указу; сего ради изволите отписать ко мне: покупать ли сия вещи или не покупать в Парижю» 185).

Как видим, Ламбер, вкусу которого царь и Меншиков, видимо, доверяли, заботился и о гардеробе своих патронов, и о предметах туалета — модных париках.

Такие поручения, конечно, только прибавляли кредита их исполнителю.

Кроме того, Ламбер умел, видимо, в нужный момент и просто позабавить своих покровителей.

Об этом свидетельствует фраза из письма цесарского резидента Плейера, который в 1703 г. доносил в Вену о Ламбере 8:

«Свои деловые обязанности он выполняет хорошо, однако иногда разыгрывает придворного шута. Он был удостоен рыцарского ордена Св. Андрея» 186).

Дополню эти документальные сообщения еще двумя — документальными же, архивными — справками.

Бантыш-Каменский не случайно оговорил в титуле книги об андреевских кавалерах, что ее факты заимствованы из орденских и церемониальных дел, министерских реляций, и бумаг и книг, хранящихся в московском архиве Коллегии иностранных дел.

В Москве, в Российском государственном архиве древних актов, действительно, находилось некогда дело № 18, содержавшее следующие бумаги:

«Въезд в Россию по учиненному в Польше с послом князем Долгоруковым договору инженерного генерала Ламберта Девгерена с товарищи для определения их в российскую службу...
Два дела следствия о заколотом им голландском капитане Памбурге...
Письма его Ламберта к Государю и к Министрам по уходе его (1706 года) в Польшу...
Следственное дело об укрывательстве его в Берлине» 187).

Однако никакими другими архивными реквизитами я эти сведения сопроводить, увы, не могу. Все эти бумаги из «Дел о выезде иностранцев в Россию 1701 года» в РГАДА «отсутствуют по ревизии 1938 г.» (помета от 16 мая 1947 г.).

Кому понадобилось изымать или куда-то перемещать эти архивные документы, мы, наверное, сегодня уже не узнаем. Это, конечно, жаль: из них — как из процитированного выше письма Петра Постникова — можно было бы почерпнуть немало интересных подробностей жизни той поры. Важно, что Бантыш-Каменский их видел — и успел поведать о них в своем сочинении о кавалерах первых российских орденов...

Правда, в том же РГАДА я все же отыскал отрывок из неупоминаемого Бантыш-Каменским и впервые публикуемого письма Ламбера царю, посланного в мае 1706 г. из Данцига 9:

«Если мне придется отправиться во Францию, не получив никакого ответа, это не помешает, Государь, тому, чтобы я вернулся со множеством первоклассных офицеров.
Мне не остается ничего более, Государь, как уверить Ваше Миропомазанное Величество в том, что Ламбер является самым преданным из тех, кто служит вам, и обещает быть таковым до самой смерти, и посему я буду вечно и сверх того служить Вашему Миропомазанному Величеству.
Остаюсь, Государь, вашим всенижайшим и всепокорнейшим слугой —
Генерал Ламбер.
В Данциге, 12 мая 1706 года» 188).

Есть в этом фонде и другие послания Ламбера, написанные не по-французски, как вышеприведенное, а на так называемом «слободском» языке, то есть, похоже, по-русски, но латинскими буквами (как писал Петру, скажем, Франц Лефорт).

Смысл их, однако, темен — и я тут их не привожу...

* * *

К этому считаю нужным добавить еще и сведения о двух связанных с Ламбером литературных произведениях.

В 1710 г. в Париже вышла книга «Князь Кушимен, Тартарская история...» Принадлежит она перу самого Ламбера. Один экземпляр ее находится ныне в Петербурге — в отделении Россики РНБ.

Впервые в переводе на русский язык она появилась в 1993 г. в журнале «Аврора» 189) 10.

Другое любопытное литературное сочинение (его, вернее всего, можно назвать памфлетом) опубликовано было в четвертом томе журнала «Русский вестник» за 1841 г.

Называется оно «Разговор между трех приятелей, сошедшихся в одном огороде, а именно: Менарда, Таландра и Варемунда».

Время написания этого памфлета можно определить по двум датам.

Первая — май 1726 г., когда кавалером ордена Александра Невского стал вице-адмирал Питер Сиверс — и факт награждения был в «Разговоре...» зафиксирован.

С другой стороны это — март 1727 г., ибо в марте умер барон Людвиг Николай Алларт, называемый в памфлете еще здравствующим.

Выходит, «Разговор...» создан как раз в промежутке между маем 1726 и мартом 1727 г.

В сопутствующей публикации редакционной сноске сказано:

«Кроме литературного достоинства, ибо представляет образчик новой письменности Русской в начале XVIII века, нам особенно важно сие сочинение, как исторический документ 11.
Должно полагать, что он был сочинен по воле правительства, которое хотело неофициально опровергнуть клеветы и ложные слухи о России, распространяемые людьми злонамеренными за границею.
Подробности драгоценны...
Мы не изменили ничего в слоге, а заменили только правописание сочинения нынешним. Р. Р. В. 12» 190).

Теперь — о существе разговора трех приятелей.

Неизвестный автор памфлета сообщает, что они сошлись для того, чтобы послушать рассказы Варемунда. Тот три десятка лет служил при российском дворе и сообщает теперь друзьям разнообразные сведения (как положительные, так и негативные) о различных иностранцах, прошедших за эти три десятилетия перед его глазами.

Есть среди этих иностранцев и тот, кто интересует сейчас нас с вами, то есть генерал-инженер Жозеф Гаспар Ламбер де Герэн, которого Варемунд называет, в соответствии с правилами тогдашнего произношения, просто «Ламберотом».

И вот автор приводит такой диалог Таландра и Варемунда (помимо определенной тематической выборки из их разговора я еще — для удобства восприятия при чтении — разбиваю этот текст на абзацы):

«Т АЛ[АНДР] Из знатных особ слышал я многие жалобы... от генерала инженера Ламберта, Французской нации, который объявлял о себе, что был в высокой милости Е.И.В. 13 и пожалован кавалериею Св. Апостола Андрея, но потом от гонения командующих генералов и от худого трактамента [договора] из оной отлучиться принужден, не получа заслуженного своего жалованья, и прочая...

ВАР[ЕМУНД] Что принадлежит о разглашенных жалобах или наипаче ложных клеветах Француза Ламберта, бывшаго в службе Е.И.В. Всероссийского генерал-инженером, и ежели честной совет разсудит его поступки, то признает его не токмо за безчестного, но и виселицы достойнаго, ибо сей человек назвался искуснейшим инженером, показал некоторые фальшивые абшиты [рекомендации], удостоился принят быть в службу Е.И.В. от посла Е.В., обретающагося тогда при Дворе Е. Кор. Вел. Польскаго, после потерянной баталии при первой Нарвской осаде (тогда крайняя нужда во всяких офицерах и оных инженерах была) и по приезде своем принят от Е.И.В. зело милостиво и награжден не малым Е.В. жалованьем, и определен генерал-инженером, который числился рангом младшаго полковника.
И присутствовал оный Ламберт при походе Е.В. Архангельском, где начата делать на приходе корабельном на протоке Новой Двинке фортеция 14, но при том он Ламберт показал малое свое искуство в фортификации, но более явился быть искусен в рисовании всяких планов и фигур, как после и явилось, что он добрый маляр, а не инженер был.
Но он в пути показал пробу своего предательного нрава: ибо того капитан-командора Голландской нации, именуемого Панбурх, с которым он от Архангелогородской пристани переехал на корабле и от которого был весьма приятельски и конфидентно трактован, вышед на берег наедине в лесу заколол шпагою до смерти, и понеже при том никого свидетелей не было, и тако он с присягою объявил, будто он Панбурх его нападением своим наглым с обнаженною шпагою принудил против себя оборониться, и когда будто он шпагу свою против его уставил, то будто сам он насунувся прокололся.
И понеже потребность его персоны в помянутой осаде в том ему помогла, и тако та присяга вместо свидетельства принята в его оправдание и он по нескольком времени от ареста освобожден и к осаде оной фортеции употреблен, при которой мало своего искусства показать мог, ибо оная фортеция о средине реки Невы на острову обретается и по старой манере не регулярно построена; и тако одною ситуациею оборонена была. И для того оную без многих апрошей [зигзагообразных рвов для подхода к крепости], сделав батареи и кесели [кетели, мортирные батареи] на берегу той реки, по учинению некоторых брешей атаковало Российское войско штурмом на лодках и тем принужден гарнизон на акорд здаться.
В ту ж кампанию атакована Шведская фортеция Нишанц [Ниеншанц], такожде слабой фортификации, при которой он мало же искуства показал, ибо оная по десяти часной стрельбе пушечной на акорде же сдалась».

Прерву ненадолго цитирование «Разговора...»

Дело в том, что последние абзацы содержат неточности.

Первая: Нотэборг, как помнит читатель, был взят 11 ноября 1702 г., а вот Ниеншанц пал не «в ту ж кампанию», а, как мы опять-таки знаем, 1 мая 1703 г.

Вторая: и при Нотэборге, и при Ниеншанце Ламбер осадные работы вел; они зафиксированы и на гравюре Адриана Схонебека «План и вид осады Шлюссельбурга» 1703 г. (апроши ясно видны и справа и слева от построенных на краю мыса батарей), и в макаровском «Журнале или Поденной записке...»:

«Того же числа [26 апреля 1703 г.] в ночи Генерал Инженер Ламберт с командированною пехотою апроши зачал делать в ближнем разстоянии у города, а именно в 30 саженях, которому неприятели из города непрестанною пушечною стрельбою докучали, однако ж без великого вреда» 191).


Как видим, работа зафиксирована честная и достаточно смелая. Если бы Ламбер работал так плохо, как говорит автор «Разговора...», то зачем, спрашивается, царь Петр, редактировавший «Журнал» много лет спустя после взятия Ниеншанца, оставил имя француза в «Гистории Свейской войны»?..

Вернемся теперь к «Разговору...»:

«Но когда Е.В. пониже той крепости на реке Неве восхотел заложить нынешнюю резиденцию Санктпетербурга, и того ради требовал от него Ламберта и от других в службе обретающихся инженеров к этой фортеции потребных планов или чертежей, то при том случае он Ламберт [так] неискусство свое показал, что подобный его план от Е.В. меньше всех других апробован и одного инженера Киршенштейна план к тому принят, и то дело оному инженеру вручить изволил.
И потом оной Ламберт при войсках Е. В. в Польше обретался; но когда король Шведский к Российскому войску, в Гродне стоящему, приблизился, то он от страха или ради измены оставя свой пост, при котором он, яко генерал-инженер, при укреплении траншемента употреблен был, без позволения и ведома главных своих командиров, бывшаго тогда в службе Е.И.В. генерал-фельдмаршала аншефа его светлости князя Меншикова 15 от войска Е.В. яко дезертер отлучился и потом никогда не возвратился; но приехав в Голландию, разглашал о себе ложно, будто послан за некоторыми Е.В. комиссиями и фальшиво надел на себя ленту голубую с орденом кавалерии Св. Апостола Андрея, объявляя ложно, будто ему тот орден от Е.И.В. пожалован, чего никогда не было».

Сделаем еще одно отступление.

Как видим, автор памфлета отрицает факт получения Ламбером ордена Андрея Первозванного. Это неправомерно. Конечно, не стоит забывать, что памфлет есть памфлет, к тому же — несущий «идеологическую нагрузку» полного развенчания человека, обманувшего доверие и дружбу царя. Однако орден-то Ламбер получил — и, видимо, за дело. Новодвинскую крепость проектировать было некому, помимо Ламбера да самого Петра (если бы это сделал сам Петр, то об этом наверняка сохранились бы хоть какие-то упоминания). О работе Ламбера при осаде Нотэборга и Ниеншанца я писал выше.

Свидетельство Бантыш-Каменского о поднесении Ламбером царю «чертежа своего расположения», касающегося начальной Санктпетербургской фортеции, тоже нельзя сбрасывать со счетов. Так что француз — при его умении находить пути к сердцам людей — имел обоснованную возможность склонить царя к тому, чтобы тот наградил его «рыцарским орденом», — и 1 октября 1703 г. получил его.

Правда, позже Шафиров действительно предписал Ламберу «не дерзать носить» сей знак отличия, а в апреле 1711 г. орден с француза и сняли, арестовав его в Берлине по представлению российского посла Альбрехта фон-дер Литта. Однако все это лишь подтверждает, что орден Андрея Первозванного у Ламбера имелся. Так что автор памфлета четверть века спустя обвинял инженера в самовольном ношении его совершенно необоснованно. Будем иметь последнее в виду, продолжая цитировать рассказ этого автора о последующих злоключениях Ламбера.

«И потом с такими же ложными объявлениями явился и во Франции, — и искал во оных обоих государствах у Е.И.В. министров выманить деньги на те затеянные комиссии.
Но когда не мог в том своем обмане получить успеху, но наипаче от оных министров признан за обманщика и что фальшиво орден Е.И.В. носил и в том его обличили и публиковали о тех его плутовских поступках и уходе от войска, и тогда оной Ламберт во отмщение начал всякие лживые разглашать клеветы на своих командиров войска Е.И.В., будто бы от оных ему всякие обиды учинены и жалованье удержано, от чего будто он принужден из службы Е.И.В. отлучиться.
И потом он Ламберт, не сыскав при Европейских христианских Дворах никакого благополучия, поехал в Константинополь и адресовался тамо к Французскому послу, господину Дезалеру, и искал чрез него у Порты получить службу, предъявляя о себе многие лживые хвастовства о искустве своем в инженерстве, також будто он места около Азова и Черкаского, и прочия знает, и подавал Туркам проекты, как можно с Российскою Империею способно воевать, возбуждая к тому Порту; но понеже те его ложныя возбуждения осторожностью тогда обретающихся министров Е.И.В. Всероссийскаго уничтожены, то он Ламберт обратился паки к своим обыкновенным обманам и хотел выманить у оных Российских министров некоторую сумму денег, подсылая к ним с предложением, будто он желает паки ехать в Е.И.В. службу; но когда ему [было] объявлено, что ежели он сыщет способ занять столько денег, сколько на тот вояж ему будет потребно, то они поручатся и обещают заплатить в то время, как они получат ведомость, что он доехал в границу Е.И.В.; но он, признав, что он обмануть не может, в том отрекся и потом помянутые Е.И.В. министры его при многих чужестранных Европейских народов тамо присутствующих министров служителях его Ламберта изобличили о всех его вышеупомянутых плутовствах и побеге от войск Е.И.В. и фальшивом ношении ордена, так что он подлыжно будучи, не мог ответствовать, и как о том французскому послу господину Дезалеру от присутствующих при том слуг и людей то объявлено, принужден оной его отлучить, яко безчестнаго человека, от двора и стола своего, и потом отослать в Смирну с определением, дабы его отправили в христианския земли.
И по сему изволите, мои приятели, разсудить, можно ли из такого бесчестнаго человека, и обманщика и дезертера, слова и внушения, которыя он для прикрытия своих мерзких поступков о службе Е.И.В. разглашал, иметь рефлексию и оным верить» 192).

Не исключено, что все эти чрезвычайно подробные сведения автор памфлета получил непосредственно от российского посла в Турции той поры Петра Андреевича Толстого, который в течение четырех лет общался с французским послом маркизом Дезальером, чинившим России немалые козни (падение Толстого началось с апреля 1727 г., а «Разговор...» написан к марту, — так не было ли «первоисточничество» Толстого причиной неизвестности памфлета современникам?).

Итак, Ламбер писал в 1715 г. Петру, прося принять обратно на службу, уже вернувшись в Ливорно из своего «турецкого вояжа».

Насколько он был при этом искренен, можно судить по его посланию 1717 г. к герцогу Орлеанскому:

«Я весьма счастлив, что мне удалось целым и невредимым выбраться из пределов владений этого государя и очутиться в самом цветущем королевстве вселенной, где сухой хлеб да вода стоят всей Московии...» 193).

Это письмо — последнее, известное нам в эпистолярном наследии французского инженера Ламбера — строителя, художника, искателя даров Фортуны и сочинителя.

ИзображениеИзображение

Два гравированных портрета Мартина Бернигерота из журнала «Новооткрытое Зеркало Мира и Городов».
Слева — Петр Алексеевич, Великий Царь-Самодержец и Великий Князь Московский — «Великий Хан Принадор» повествования Ламбера.
Справа — сам «Месье Ламбер, Московский Генерал-Инженер».


В 1711 г. в выходившем в Гааге историко-географическом, генеалогическом, геральдическом, политическом и юридическом журнале «Новооткрытое Зеркало Мира и Городов» известный мастер гравюры Мартин Бернигерот опубликовал несколько портретов людей, связанных с историей современной ему России.
Два таких портрета читатель и видит перед собою. Это — царь Петр I и Жозеф Гаспар Ламбер де Герэн, чье имя не раз встречалось читателю на страницах этой книги.


* * *

Что до его наследия инженерного и картографического, то в собрании рукописных карт Библитеки Российской Академии наук есть как минимум один чертеж, достоверно ему принадлежащий.

Это — чертеж № 288: «План местности с дорогой между Гродно и Тикоцином (Тикашиным)».

На обороте плана Ламбер прямо назван его автором 194).

В легенде этого плана сказано:

«В каталоге „Кабинетных“ карт, составленном в 1735 г. в Географическом бюро, под условными знаками „5В“ 16 и „5С“, значатся два плана под названием „Околичныя места городов Гродни и Тикошина чрез Ламберта“, но план под знаком „5С“ в настоящее время не найден» 195).

Последнее утверждение авторов не совсем основательно.

Они, действительно, не отыскали план «5С». Однако в их же «Историческом очерке...» приведены данные о чертеже под номером 286 — он изображает ту же местность между Гродно и Тикоцином, но в каталоге значится почему-то безымянным. Хотя стоило положить оба плана рядом — и стало бы ясным общее их происхождение: одна и та же манера рисунка, одни и те же картографические приемы. А главное — одна и та же «роза ветров» — уникальная и ни на одном из других планов не повторяющаяся.

Эта «роза ветров» — своего рода «визитная карточка» Ламбера, которую он рисовал на завершенных планах 196).

Из сохранившихся же планов Санктпетербургской крепости Ламберу можно бы приписать (правда, с некоторым сомнением), пожалуй, только один: № 137.

Он снабжен такой легендой:

«План Петербургской крепости. Контурный план тушью. Обозначений нет. Масштаб в саженях (Toyses de Russie). 29 x 41 (обрезано неровно)» 197).

На плане обозначен лишь один равелин. Указан канал, который не часто встречается на самых ранних планах. Как и чертеж № 288, этот тоже обведен аккуратной двойной рамочкой.

Очень схожи на обоих планах начертания букв «Т» и «R», а также характерные хвостики у «g» и «у». Схожи они, к слову, и с немногими сохранившимися в РГАДА подлинниками писем Ламбера к царю Петру 198). Однако в написании цифр есть разнобой. Отсюда (как и от непривычного написания слова «Toyses» вместо более правильного «Toises») — сомнения.

Зато, к примеру, чертеж № 153 опять-таки безусловно обнаруживает принадлежность руке Ламбера (неповторимая «роза ветров»!) 199).

Тут сходны еще и своеобразные «аксонометрические» масштабные линейки.

С большой мерой достоверности может быть отнесен к творчеству Ламбера и чертеж № 146 из собрания РО БРАН 200).

«Беда» лишь в том, что и предыдущий, и этот планы изображают не Санктпетербургскую, а Шлиссельбургскую крепость, что, впрочем, доказывает работу француза над ее переустройством.

Что же до планов фортеции Санкт-Питербурх, то в РО БРАН я, по крайней мере, чертежей, бесспорно принадлежащих Ламберу, не обнаружил, несмотря на то, что данные и Бантыш-Каменского, и памфлета «Разговор трех друзей...» показывают, что Ламбер, видимо, такие планы все же составлял...

ИзображениеИзображение

Изображение

Жозеф Гаспар Ламбер де Герэн.

Вверху слева — «План местности с дорогой между Гродно и Тикоцином». Чертеж № 288 — «5В» — из собрания Рукописного отдела БРАН.
Внизу слева — «анонимный план № 286 — «5С» — из собрания БРАН.
Ясно, что он принадлежит тому же автору, что создал план № 288, то есть Ламберу.
Вверху справа — «роза ветров» Ламбера, объединяющая и эти две, и несколько других карт из собрания БРАН: несомненный знак принадлежности всех таких планов руке французского инженера и картографа.

Все карты, а также их фрагменты, представляющие творчество Ламбера, в книжном варианте публикуются впервые.


Изображение

ИзображениеИзображениеИзображение

Жозеф Гаспар Ламбер де Герэн (?).

План Санктпетербургской крепости.
1703 (?).
Чертеж № 137 из собрания БРАН. Под ним — масштабная линейка на карте № 137.

Справа — подписи на карте № 288, бесспорно принадлежащей Ламберу.
Заметно сходство, хотя и небесспорное, почерков на верхнем плане и на «Гродненской» карте.

Еще ниже — масштабная линейка с карты № 153, изображающей план Шлиссельбургской крепости (см. ниже).



Изображение

#8 Пользователь офлайн   Александр Кас 

  • Магистр Клуба
  • Перейти к галерее
  • Вставить ник
  • Цитировать
  • Раскрыть информацию
  • Группа: Админ
  • Сообщений: 11 715
  • Регистрация: 13 Март 11
  • История, политика, дача, спорт, туризм
  • Пол:
    Мужчина
  • ГородМосква

Отправлено 11 Апрель 2013 - 16:42

Изображение
Жозеф Гаспар Ламбер де Герэн.
План Шлиссельбургской крепости — видимо, 1702 г., — легко опознаваемый по «розе ветров» Ламбера.


* * *

Что до «Разговора...», то напомню: он ведь сообщает нам и еще одно имя — человека, который, действительно, имел отношение к составлению планов строящейся фортеции.

Иными словами, если рассказ о Ламбере составлял первый из фактов, отвечаюших на вопрос: кто был автором первоначального плана Санктпетербургской крепости, то последующий рассказ есть в этом контексте — факт второй.

Итак, тут упомянут инженер, находившийся при крепости с ее основания до своей смерти в 1705 г. Замечу: как осторожно ни относись к данным цитированного памфлета, именами он оперирует вполне историческими.

Правда, как раз с именем и фамилией интересующего нас инженера связан ряд исследовательских невнятиц. Потому нам, прежде всего, и стоит выяснить, как же его звали?

Автор «Разговора...» называет его Киршенштейном.

Инженер-генерал-майор Федор Федорович Ласковский в «Материалах для истории инженерного искусства» пишет:

«Киршенштейн строил в 1706 г. укрепления во Пскове».

При этом Ласковский ссылается на донесение, помеченное:

«1706 г. W. A. Kirchenstein, ingenieur» 201).

Непонятно, однако, как совместить это с рядом писем обер-коменданта Санктпетербургской крепости Романа Вилимовича Брюса, который 21 июня 1705 г. извещал Меншикова:

«Инженер Киршистейн болен и зело труден» 202).

Обратите тут внимание на новое написание фамилии инженера.

А через три дня — еще одно, уже роковое сообщение:

«Инженер Киршистейн сего числа умре» 203).

Не странно ли, что умерший 24 июня 1705 г. инженер подписывает — по Ласковскому — чертеж 1706 г.?

Рассмотрим этот вопрос позже. Обратимся пока к другому: у нашего инженера существует путаница и в инициалах.

Владимир Васильевич Мавродин в атласе «Петербург—Ленинград» дает третий вариант фамилии инженера, которого и зовут при этом не «W. A.», но чуть иначе:

«16 (27) мая 1703 г. губернатор вновь отвоеванной древней новгородской земли 17 А. Д. Меншиков и военый инженер А. В. Кирхинштейн заложили на стратегически удобно расположенном Заячьем острове шестибастионную земляную крепость» 204).

Как явствует из текста, Мавродин тоже разделяет мнение, будто Петр в день закладки крепости отсутствовал на Заячьем. Но не будем обращать на это внимание. Нас интересует другое.

Приведенные Мавродиным инициалы восходят, несомненно, к «Материалам для истории строительной части в России» Петра Николаевича Петрова, который сообщает следующее:

«На следующий год (1699 г.) выехал в Россию, сам собою, саксонский инженер А. В. Кирхенштейн, умерший в 1705 году здесь, в Петербурге, строя по своему проекту земляную Петропавловскую крепость» 205).

Отметив четвертый появившийся вариант написания фамилии инженера, обратим внимание и на ряд других неточностей Петрова.

Во-первых, крепость тогда называлась не Петропавловской, а Сактпетербургской, или Санкт-Питербурх.

Во-вторых, она была не «земляной», а деревоземляной.

Последняя небрежность, игнорирующая факт использования дерева при сооружении фортеции, повторяется и в ряде других сочинений, в том числе и у процитированного выше Мавродина.

Правда, Петрову не были знакомы разыскания Ванды Андреевны Бутми о методе построения крепости на ряжевой основе, а Мавродин писал предисловие к атласу за два года до появления ее статьи. Но вот авторы «Исторического очерка...» ее работу даже упоминают (см. выше легенду к чертежу № 141), оставляя, тем не менее, без внимания вывод исследовательницы о методе построения крепости, знаменующем начало нового этапа в истории военно-оборонительных сооружений Северо-Запада России.

Пойдем, однако, далее за нашим саксонским инженером.

Юрий Максимиллианович Овсянников, историк и литератор весьма осведомленный и обычно отличающийся точностью архивных изысканий и ссылок, приводит в книге «Доминико Трезини» иное имя инженера, и притом совсем не «В. А.» или «А. В.»:

«Почти с самого начала возведения крепости смотрение за техническим совершенством всех работ имел знающий фортификационное дело Иоганн Кирхенштейн из Саксонии. Он приглянулся царю еще при строении азовских укреплений. За что был пожалован званием майора. Но саксонец скончался на берегах Невы 24 июня 1705 года» 206).

Источник приводимого Овсянниковым «Иоганна» тоже угадывается достаточно точно. Это — «Записки Якоба Штелина об изящных искусствах в России».

Вот что сообщает нам Штелин:

«Кирштейн (Иоганн) из Кенигсберга был сначала скульптором. Потом изучил инженерное дело и отправился в Москву. Под конец стал майором и заложил крепость Петербург, сначала из двух земляных валов, потом в камне. Похоронен в Невском монастыре, куда Петр I повелел проводить его с пышностью и под пушечные выстрелы...»

Прерву тут цитату, чтобы сделать три замечания.

Обратим, во-первых, внимание на появление пятого варианта фамилии инженера.

Во-вторых, отметим неточность Штелина: инженер прибыл из Саксонии, а не из Пруссии.

В-третьих, напомню: Александро-Невский монастырь заложен был в 1710 г., — а потому слова Штелина о захоронении там праха инженера малодостоверны: разве что Петр I велел перезахоронить тело саксонца (через пять лет после смерти? — весьма сомнительно...), но сведений о том мы никаких не имеем, как и следов погребения инженера на территории монастыря.

Хочу высказать и еще одну, пусть небесспорную, мысль.

Любопытное (правда, неизвестно, откуда происходящее) замечание Штелина относительно того, что саксонец был поначалу скульптором, позволяет поставить вопрос: а не имел ли наш инженер отношения к скульптурам, украшавшим первый Посольский дом петербургского генерал-губернатора Меншикова на нынешней Петроградской стороне, рядом с Домиком Петра: он запечатлен как на офорте Питера Пикарта 1704 г. «Первый вид Петербурга», так и на шведском «Плане основания форта и города Санкт-Петербурга в 1703–1705 гг.» из альбома Льва Багрова и Харальда Келина «Карты реки Невы и окружающей местности в шведских архивах».

Да и не саксонец ли возвел этот дом (ведь ни об авторе плана, ни о строителе его нам сегодня ничего не известно)?..

Вернемся теперь к сообщению Штелина.

«Иозеф Трезини 18, луганец, приехал каменных дел мастером при Кирштейне... Он заложил Кроншлос 19, который теперь уже сделан...» 207).

А в редакторских комментариях к процитированному тексту книги Штелина говорится следующее:

«Кирхенштейн (Кирштейн), Иоганн (годы жизни неизвестны) — немецкий инженер, приехал в Россию в 1699 г., строил укрепления в Азове 20 ...После основания Петербурга Кирхенштейн был вызван туда Петром I 21 и начал постройку «земляной фортификации...
В письме к генерал-губернатору Петербурга А. Д. Меншикову комендант Петербурга Р. В. Брюс сообщал о том, что инженер Кирхенштейн [у Брюса — „Киршистейн“] находится у „городового дела“ (ЛОИИ 22, ф. 83, оп. 2, ед. хр. 2, л. 241 об.)...
Штелин ошибался, утверждая, что Кирхенштейн заложил каменную Петропавловскую крепость. Известно, что ее заложение произошло 30 мая 1706 г. (см.: ЦГИА СССР 23, ф. 467, оп. 2, ед. хр. 35а, л. 36), а как докладывал Брюс Меншикову 24 июня 1705 г., «инженер Киршистейн сего числа умре» (ЛОИИ, ф. 83, оп. 2, ед. хр. 2, л. 236 об.)» 209).

Итак, комментаторы Штелина — не против поименования инженера «Иоганном». Но таково ли было подлинное имя саксонца?

Ответ дает обращение к его картографическому наследию.

* * *

В рукописном отделе БРАН имеется авторская подписная карта интересующего нас инженера 210). Сопровождающая ее легенда из упомянутого «Исторического очерка...» сообщает:

«543. Р. 733. Рукоп.: „Карта Откладашна острова“.
Подпись: „V. A. Kirstenstein, ingeneur“ 24...
В названии на французском языке, приведенном в печатном описании допущена опечатка: напечатано „la petite rivière Petrovska Mokraja“ вместо „...Petzоrska Mokraya“ (на чертеже — „Печорская Мокрая речка“).
„Kirstenstein“ — саксонский инженер, принятый на русскую службу в 1699 г. 25; в 1703 г. строил первую земляную крепость в Петербурге, а в 1705 г. начал постройку земляного кронверка; умер 24 июня 1705 г. Его фамилию писали по-разному: Кирштейн (Kirstein), Киршистейн и Кирхенштейн...» 211)

ИзображениеИзображение
Вильгельм Адам Кирштенштейн.
Карта Откладашна острова. Чертеж № 765 из собрания БРАН. 1700 (?), 1701 (?).
Ниже — автограф инженера на карте № 765.

И фрагмент, и карта целиком в книжном варианте публикуются впервые.



Как видим, авторы «Исторического очерка...» соединили тут данные Штелина и Петрова со свидетельством Брюса и историческими фактами строительства не только крепости, но и предкрепостного сооружения — кронверка.

Напомню только, что нашего инженера называли еще и Киршенштейном (автор «Разговора...» и Ласковский), и Кирхинштейном (Мавродин).

Точно приведенное в «Историческом очерке...» по автографу самого инженера написание его фамилии позволяет достаточно уверенно утверждать, что по-русски ее отныне надо правильно писать так: Кирштенштейн.

Что же до полного и правильного имени (как и ряда других подробностей из жизни и пребывания инженера на Неве в 1703 г.), то мне удалось установить это, ознакомившись в РГАДА с несколькими документами 1701 и 1703 гг., ранее в нашей исторической литературе не публиковавшимися.

Вот — первый из них:

«Года 1701 марта в 29 день... бил челом великому Государю Царю и великому князю Петру Алексеевичу всея великия и малыя и белыя России Самодержцу Саксонские земли инженер Вилгелм Адам Кирштен. В прошлом 1700-м году призван он Вилгелм в службу великого Государя и был под Ругодивом [Нарвой] по третья месяца. А великого Государя жалованье дано ему в Великом Новгороде на прошлые на три месяца, на сентябрь, на октябрь, на ноябрь, а на прошлые ж на четыре месяца на декабрь, на генварь, на февраль, на март великого Государя жалованья не дано. А в нынешнем 1701-м году дано его великого Государя жалованье по его инженера челобитью на вышеписанные на четыре месяца по тритцати рублев на месяц...» 212)

Казалось бы, маловажные сведения о выплате жалованья...

Однако, именно благодаря этому документу, устанавливается ряд более точных сведений о жизни Кирштенштейна.

Во-первых, он позволяет скорректировать утверждение Штелина, его комментаторов, а также Петрова, Овсянникова и авторов «Исторического очерка...» о том, что инженер будто бы прибыл в Россию в 1699 г.

На самом же деле он стал числиться на русской службе только с сентября 1700 г.

Во-вторых — о начале службы Кирштенштейна в России.

От Штелина же идет утверждение о том, что саксонец начал ее «в 1699 г.» на строительстве в Азове. Об этом в цитированном документе (а как мы убедимся далее, и в других относящихся к Кирштенштейну бумагах) речи не идет.

Саксонцу, появившемуся в России в пору нарвского разгрома, делать в Азове было нечего — у него хватало работы и на севере: надо было срочно укреплять Псков, Новгород, перестраивать Шлиссельбургскую фортецию, а затем — строить Санкт-Питербурх...

В-третьих, Петров утверждал, будто Кирштенштейн выехал в Россию из Саксонии «сам собою».

Однако в цитированном документе имеется показание еще и о том, что саксонец был призван на службу царским «генерал комиссариусом князем Яковом Федоровичем Долгоруковым». Правда, строчки эти зачеркнуты, а поверх них написано, что инженера вызвал в Россию «Генерал Фалцеит Меистер [генерал-фельдцейхмейстер] Царевич Александр Арчилович стоварищи».

Тут надо сказать, что в пору составления документа грузинский царевич Александр Арчилович, состоявший на службе у царя Петра, находился уже в Стокгольме, в шведском плену, куда попал после несчастного сражения под Нарвой в 1700 г. Но и находясь в плену, царевич по-прежнему считался и главой всей артиллерии царя, то есть генерал-фельдцейхмейстером, и руководителем Пушкарского приказа.

Тем не менее, основания для сомнений относительно призвания Кирштенштейна на царскую службу именно Александром Арчиловичем имеются.

Дело в том, что инженер-саксонец определен был отнюдь не в Пушкарский, а в Новгородский приказ. Об этом говорит третий найденный мною в РГАДА документ.

Однако сначала я процитирую второй.

Он датирован девятнадцатым января 1703 г. и называется «Дело по челобитной иноземца толмача Петра Рака о даче подвод для отвозки пожитков полковника Ягана Гинтера и Инженера Адама Кирштенштейна» (замечу: тут писцы впервые точно назвали сложную для написания фамилию саксонца). Рак писал на имя царя:

«Державнейший Царь Государь милостивейший.
По твоему Государеву указу и по приказу боярина Федора Алексеевича Головина приехал я к Москве из города Шлисселбурха. И велено мне взять и повесть из Москвы в Шлисселбурх пожитки полковника Ягана Гинтера да инженера Вилгелма Адама Кирштенштеина и всякие к ним запасы...
Надобно мне к тем пожиткам и под всякие запасы двенадцать подводов...
Прошу вашего Величества Государя мне выдать двенадцать подвод с Москвы до Шлисселбурха. Вашего величества всеподданнеший раб иноземец толмач Петр Рак.
Генваря в 3 1703 году».

Несколько дней спустя на прошении Петра Рака наложена была такая резолюция:

«1703 Генваря в 19.
По Указу Великого Государя боярина Федора Алексеевича Головина... приказано иноземцу Петру Раку... дать до Шлисселбурха шесть подвод, воротить потом в Приказ» 213).

Эта челобитная переводчика Петра Рака документально свидетельствует о том, что в январе 1703 г. Вильгельм Адам Кирштенштейн находился в Шлиссельбурге, где, судя по всему, выполнял указание царя Петра о перестройке Шлиссельбургской крепости по новейшему европейскому образцу.

Теперь — о третьем документе, составленном при участии самого Кирштенштейна.

На первой странице он оставил свой автограф:

«Wilhelm Adam Kirstenstein, Ingenieur», воспроизводимый ниже:

Изображение

Начинается документ знакомым уже обращением:

«Державнейший царь Государь милостивейший».

Далее излагается просьба:

«„В нынешнем, Государь, 1703 годе дано мне твоего, Государева жалованья и мучного корму на полгода ноября по 1 чиcло нынешнего 1703 году, а с ноября месяца впредь на полгода по май месяц 1704 года не дано.
Да не выдано ж кормовых денег на год толмачу. В сем милости Вашей, Государь, просим у Вашего Величества: вели, Государь, те кормовые деньги мне, инженеру, на полгода, а толмачу выдать на год. И учини мне [и] толмачу за мою службу за городовое строение к мучному кошту прибавку, что ты, великий Государь, укажешь.
Вашего величества иноземец инженер Вильгельм Адам Кирштенштейн да толмач Петр Раков.
Ноября в 8 1703 году“.

И против сего челобитья в Новгороцком приказе выписано:

„В прошлом 1701-м году майа во 1-е по Указу Великого Государя и великого князя Петра Алексеевича Всея Великия и малыя и белыя России самодержца.
Послан с Москвы из Новгороцкого приказа во Псков для Городового Строения и Починки Инженер Саксонской земли Вингельм Адам Кирштенштеин да с ним для толмачества и переводу писем его толмач Петр Рак“. А с писма полского посланника Кенигсека, какое он подал за своею рукою в Новгороде и по выписке за закрепою дьяков Василья Посникова, Ивана Волкова и Михаила Родостамова написано: „Инженеру Вингельму Адаму Кирштенштеину в Саксонской земле кормовых денег давано на зимние месяцы по 30 ефимков на месяц ноября с 1-го числа мая по первое число всего на 6 месяцев. А на летние месяцы по 20 ефимков на месяц маия с 1-го числа ноября по 1-е число всего на 6 месяцев же по 15 [рубли] алтын по 28 за ефимок.
А толмачу Петру Ракову кормовых денег учинено во Пскове по разсмотрению Болшаго Полку Генерала Фелт маршалка и военного Ковалера Малтийского свидетелствованного Бориса Петровича Шереметева по 4 алтына по 6 на день итого по 4 рубли по шти алтын на месяц.
И то его великого Государя жалованье им инженеру и толмачу из ратушных и из оптовских таможенных и кабацких доходов выдано:
Инженеру майя по 1 число нынешнего 1703 году,
а толмачу июня по 1 число нынешнего 1703 года.
Правил Семен Никитин».

Вслед за этим в подборке документов следует «Выписка»:

«Инженер Вилгелм Адам Кирштенштейн сказал.
По наряду де из Новгороцкого Приказу на его великого Государя службе был он во Пскове у Городового строения с прошлого 1701 году ноября по 1-е число прошлого 1702 году. А после де того был он в Шлюсенбурхе у Городового же строения. И всяких Городовых крепостей.
И у того строения зимовал.
А от того Городового строения был он в Санкт Петерсбурке у Городового ж строения и всяких крепостей. И в октябре месяце в 23 числе нынешнего 1703 году из Санкт Петерсбурка отпущен он к Москве...
А в прошлом де 1702 году по указу Великого Государя...» 214).

И тут запись обрывается: в деле были еще два листа, но они обрезаны и отсутствуют.

Тем не менее, мы узнали очень много.

Призванный на русскую службу, саксонский инженер Вильгельм Адам Кирштенштейн с марта по сентябрь 1700 г. провел в Нарве.

Девятнадцатого августа Россия объявила войну Швеции.

Видимо, Кирштенштейн тут же Нарву покинул.

В конце месяца к ней прибыл передовой отряд русских войск во главе с царем.

С этого, видимо, времени Кирштенштейн был уже среди русских. Не исключено, что в дорогу от Нарвы к Новгороду царь взял его с собой: он мог предвидеть, что скоро ему понадобятся услуги опытного инженера.

С мая 1701 по ноябрь 1702 г. Кирштенштейн находился в Пскове.

Чем он там мог заниматься?

Об этом писал в своих «Записках с 1682 по 1709 год» думный дворянин, окольничий Иван Афанасьевич Желябужский:

«...Рвы копали и церкви ломали...
Палисады ставили с бойницами, а около палисадов окладывали с обеих сторон дерном... А башни насыпали землею, сверху дерн клали, — работа была насыпная. А верхи с башен деревянные и со стен кровлю деревянную же всю сломали» 215).

О том же сообщают авторы современной «Истории Северной войны»:

«Проводились работы по укреплению Печерского монастыря... Копали рвы, ставили палисады с бойницами, была заложена батарея. Большое внимание уделялось укреплению Пскова. В течение лета 1701 г. крепость была приведена в боевую готовность. Вновь возведенные укрепления состояли из земляного вала, прикрывавшего старинные каменные стены, земляных бастионов перед каменными башнями и из отдельных батарей» 216).

Словом, работа была сродни той, что вскоре стали осуществлять в Шлиссельбурге, а затем в Ямбурге: в духе современных для той поры европейских фортификационнных правил.

«Карта Откладашна острова», выполненная Кирштенштейном, наводит, кроме того, на мысль, что Петр, возможно, задумывался о сооружении оборонительной фортеции при впадении Печорской Мокрой речки в Псковское озеро.

Не для этого ли и поручено было саксонцу снять чертеж окружающей местности?

К слову, ясно, что показание Ласковского о том, будто Кирштенштейн подписал один из псковских чертежей 1706-м г., это — просто неправильное прочтение даты чертежа: на самом же деле, там были названы либо 1701, либо 1702 гг., поскольку лишь тогда саксонец и находился в Пскове.

Ни о каких работах в Азове инженер Кирштенштейн в донесении на имя царя не вспоминает. Видимо, не работал он в Азове. Хотя и есть в его карьере лакуна, в пространстве которой он мог побывать на юге: с марта по май 1701 г.

Но вряд ли царь мог отослать инженера, нужного ему на северо-западе, к югу, интерес к которому тогда у него уже остыл.

Ничего не узнаем мы и о майорском чине Кирштенштейна. Если и был он майором, то в известных нам документах об этом не говорится: только о том, что был инженером.

Зато мы теперь точно знаем, что с 16 мая 1703 по 24 июня 1705 г. именно инженер-саксонец Вильгельм Адам Кирштенштейн руководил строением Санктпетербургской крепости — и после смерти его сменил Доминико Трезини, срочно вернувшийся из Нарвы...

* * *

Ну, а как быть с авторством царя Петра применительно к начальным планам крепости и Санкт-Петербурга в целом?

В отделе рукописей БРАН есть (опять-таки!) как минимум два чертежа, приписываемых нашими исследователями Петру I.

Рассмотрим их.

Чертеж первый.

Это упоминавшийся уже в начале этой главы — в цитате из статьи Марины Иогансен и в «Историческом очерке...» — «План и профиль Петербургской крепости» 1703 г. (чертеж № 141 из тома 2).

Последний раз он воспроизведен был, сколько мне известно, в статье хранителя Петропавловского собора Юрия Михайловича Голобокова «Об окончательном проекте Петропавловской крепости...» (я не беру сейчас во внимание воспроизведение его в моей документальной повести «Был ли Петр I основателем Санкт-Петербурга?» — Аврора. 1992. № 7–8. С. 143).

Голобоков снабдил его такой пометой об авторстве:

«Ламбер (?), Петр I» 217).

Любопытно: авторство Петра тут сомнений не вызывает, зато рядом с фамилией Ламбера — знак вопроса. И, пожалуй, совсем не зря.

Впрочем, возле имени Петра стоило бы поставить точно такой же знак. Но об этом — ниже.

Чертеж второй.

Он тоже носит номер 141, но находится в томе 3. А именуется «План островов в устье р. Невы с первыми зданиями Петербурга» 218).

Марина Викторовна Иогансен, ссылаясь в цитированной выше статье на упомянутое в начале этой главы свидетельство поляка-анонима, посвящает этому чертежу такие строки:

«Невольно привлекает внимание примитивный с точки зрения исполнения графический документ из числа чертежей и рисунков собрания Петра I.
Это план дельты Невы со схематическим изображением островов, очертаний Петербургской крепости и Адмиралтейства, с едва обозначенной северной частью царского „огорода“ и ясно читаемой композицией с каналами на месте усадьбы Меншикова.
В. А. Бутми и С. П. Луппов 219) считали его фиксационным и относили к 1705 г.
Нам представляется более правдоподобным рассматривать план как проектный набросок застройки невских берегов, составление которого следует отнести к 1703 или началу 1704 г.
О существовании в 1703–1704 гг. „проекта“ города упоминает „поляк-очевидец“... Запись содержит прямое указание на то, что Петр был автором одного из ранних планов города...
Может быть, „поляк-очевидец“ и имел в виду рассматриваемый план?
Если бы он был выполнен кем-то другим, то его едва ли стали бы так бережно хранить, да еще в 1740-х годах перечерчивать» 220).

С тем, что это — не фиксационный, но именно генеральный план застройки города, согласиться можно и нужно. Изображенного на нем равелина перед крепостью тогда еще не существовало (на карте 1706 г. он уже фигурирует). Адмиралтейство — это подчеркивает и Иогансен — показано замкнутым четырехугольным оборонительным сооружением. Заложили его в конце 1704, а построили в течение 1705, причем, как известно, по собственному чертежу Петра I и — открытым к Неве для спуска судов. Так что «генеральный план», как можно догадаться, зафиксировал положение, существовавшее к концу 1704—началу 1705 гг., когда окончательный чертеж Адмиралтейства еще не был выработан. Зафиксирован и неосуществленный план усадьбы Меншикова с гигантским десятиугольным дворцом и каналом, проходящим от южного до северного берегов Васильевского острова. На месте нынешнего Летнего сада — три строения и отделенные пунктиром садовые границы (по сути дела, это — его первоначальный, прикидочный план!). Карандашом (тут важно учесть, что на готовом плане сделаны были свободные корректирующие карандашные пометы: чьи это были пометы? Петра? Меншикова?) намечена аллея от нынешнего Тучкова моста к Гавани. Так же помечен мост через будущую Фонтанку — примерно на месте нынешнего Аничкова.

Сначала чертеж был нарисован карандашом. Потом его обвели чернилами. После внесли (выцветшей сегодня до рыжины тушью) размашистые надписи (на немецком языке). Затем сделали корректирующие карандашные же пометы. План, несомненно, собирались перечерчивать: сопроводительные надписи так небрежно обычно не делают.

Масштаб указан в туазах 25 (первый из рассматривавшихся тут чертежей, напомню, рассчитан в фаденах)...

Какой из всего изложенного напрашивается вывод?

А вот какой. Оба эти чертежа изготовил не россиянин. И уж никак не царь Петр.

С чего бы это, спрашивается, царю Петру использовать вместо русских саженей и аршинов чужие меры длины?

А уж если и использовать, то зачем делать надписи не на своем, а на немецком языке да еще и не своим почерком (кто хоть раз видел неповторимый по своей корявости и неразборчивости почерк Петра, сразу скажет, что этот — не его)?

Когда надо было, Петр сам, своей рукой и по-русски, делал пометы на чертежах служивших у него инженеров.

Есть, например, такая помета на чертеже № 144 из третьего тома: это — план Шлиссельбургской крепости, который обоснованно приписывается Ивану Устинову. И на нем под масштабной линейкой, вот этим самым неповторимым петровским почерком — помета:

«Сажени. 3. аршины» 221).

Ну, а в данном «Генеральном плане» с чего бы это царю Петру так «маскироваться»? Не логичнее ли все-таки, что оба чертежа исполнены не русской, а скорее всего немецкой рукой?

Чьей именно?

Я уже упоминал о предположении Юрия Михайловича Голобокова относительно того, что автором «Плана и профиля Петербургской крепости» — чертежа № 141-2 — был, наряду с Петром I, инженер Ламбер. Об этом же пишет в книге «Доминико Трезини» Юрий Максимиллианович Овсянников:

«Француз старался служить верой и правдой. Он хорошо показал себя при взятии Нотебурга и штурме Ниеншанца. А потом „выбирал с царем Петром место для Петербурга и начертал план Петропавловской крепости“...
В отделе рукописной и редкой книги Библиотеки Академии наук сохранился первоначальный чертеж земляной фортеции.
Четкие линии, разрез валов и бастионов — все выдает руку опытного инженера, хорошо знакомого с последними достижениями европейской военной науки.
По этому плану предстояло насыпать большой земляной шестиугольник с выступающими по углам пятигранными бастионами» 222).

Я с этой атрибуцией, однако, согласиться не могу. И вот почему.

На этом чертеже нет ни одного французского слова. Все — немецкие.

И, вероятнее всего, создал его, действительно, немец.

И вероятнее всего, скажу сразу — Кирштенштейн.

Думаю, с именем Кирштенштейна надо связать не только чертеж № 141-2 — один из первых планов крепости, — но и чертеж № 141-3 — первый известный «генплан» Петербурга.

Каковы — помимо немецкого языка этих планов — основания к тому?

Чтобы выявить это, сравним их с третьим, точно принадлежащим саксонцу и подписанным им: с «Чертежом Откладашна острова», числящимся в собрании рукописных карт БРАН под номером 765.

Все чертежи отличают многие черты сходства.

Помимо языка един в них и почерк.

Сравните написание слов «Ingenieür» чертежа 765 и «Gouwerneür» чертежа 141-3.

Сравните близкое начертание букв «А», «n», «s», «w».

Едино на всех трех чертежах оригинальное, не повторяемое ни на одном другом плане собрания, написание цифры «1».

Едины и элементы рисунка: одинаково изображены мосты как на чертеже 141-2, так и на чертеже 141-3.

Едины на чертежах 765 и 141-2 выбор и написание масштабной меры — «Toises», туазов.

Правда, в третьем чертеже — 141-3 — автор вместо туазов употребляет иную меру длины: фадены (напомню: написание тут троякое: «faden», «faaden» и «faadem»).

Однако стоит взглянуть еще на один чертеж собрания иностранных рукописей — чертеж № 149: план Шлиссельбурга, — во всех элементах схожий с тремя вышеназванными, а стало быть, принадлежащий тому же автору, — и у масштабной линейки увидим замечательную помету:

«Toises od[er] fadem» 223).

Это свидетельствует о том, что автор, в традиции времени, свободно пользовался как фаденами, так и туазами.

Вывод таков: чертежи эти имеют так много сходных элементов, что все их, безусловно, можно считать принадлежащими одному человеку.

Но один из них, подписанный, бесспорно принадлежит «В. А. Кирштенштейну, инженеру».

Следовательно, автор и всех остальных — тот же самый, а именно: инженер-саксонец Вильгельм Адам Кирштенштейн...

Изображение
Изображение
Вильгельм Адам Кирштенштейн.
Вверху — «План островов в устье р. Невы с первыми зданиями Петербурга» (карта № 141-3 из собрания БРАН), который не без основания следует отнести к творчеству инженера-cаксонца.
Внизу — фрагмент«Плана»: остатки крепости Ниеншанц.


ИзображениеИзображение
Вильгельм Адам Кирштенштейн.
Слева — фрагменты «Плана островов в устье р. Невы с первыми зданиями Петербурга»: проектные изображения Адмиралтейства (в верхней части) и усадьбы Меншикова на Васильевском острове (в нижней части фрагмента).
Справа — фрагмент «Плана и профиля Петербургской крепости».



Изображение

#9 Пользователь офлайн   Александр Кас 

  • Магистр Клуба
  • Перейти к галерее
  • Вставить ник
  • Цитировать
  • Раскрыть информацию
  • Группа: Админ
  • Сообщений: 11 715
  • Регистрация: 13 Март 11
  • История, политика, дача, спорт, туризм
  • Пол:
    Мужчина
  • ГородМосква

Отправлено 11 Апрель 2013 - 16:48

Теперь еще — два слова о царе Петре.

Наши исследователи приписывают ему и еще два чертежа: петербургский — № 136 (тот самый, о котором Иогансен писала, что он несет на себе «петровы» цифровые обозначения) — и шлиссельбургский — № 148.

Несмотря на трудночитаемость почерка Петра, на чертеже № 148 вполне различимы написанные, несомненно, его рукой слова (указание, откуда надо начинать работу):

«С фасу» 224).

А что до цифр, то их Петр всегда писал единообразно, четко.

Все цифры чертежа № 148 сходны с известными петровскими (скажем, с упоминавшейся надписью: «Сажени .3. аршины»).

Но вот цифра «3» чертежа № 136 явно принадлежат не Петру: верхний полуовал ее совсем не схож с петровской прямой верхней горизонтальной чертой, присущей «тройке» царя 225).

Значит, и сам чертеж № 136, увы, не его...

Изображение
Изображение
Изображение
Вильгельм Адам Кирштенштейн.
Вверху — подпись инженера с чертежа № 765, бесспорно принадлежащего саксонцу.

Ниже — образец подписи на карте № 141-3.
Обратите внимание на сходство начертания слов «Ingenieür» с карты № 765 и «Gouwerneür» с «Плана» № 143-3, а также сходство букв «А», «в», «s», «u» и «W» на обоих чертежах.

Еще ниже — образец подписи на карте № 141-2.
Тут тоже сходно с подписями на «Плане № 141-3 написание букв «d», «m», хвостиков у «g» и «f».
Все выдает одну руку, сделавшую подписи на всех трех чертежах.


Попробую подвести итог сказанному.

Думаю, что говорить, будто Петр I единолично начертал первоначальный план Санктпетербургской крепости или генеральный план города, было бы не совсем осмотрительно и правдоподобно.

Вероятнее всего, последовательность была другой.

Есть на сей счет любопытное свидетельство современника Петра — английского морского офицера, служившего в России.

В 1734 г. он написал уже знакомую нам рукопись, названную «Русский флот во времена Петра Великого». Напомню, что полтараста лет спустя ее случайно обнаружил у лондонского букиниста князь Евгений Путятин. Он перевел ее, назвал «История российского флота в царствование Петра Великого» — и опубликовал в 1879 г


Имя автора на титуле не указано. Его установил английский исследователь Д. Б. Смит в статье «Об авторе „Русского флота во времена Петра Великого“» 226): Джон Ден.

И вот этот Джон Ден писал:

«В это время Царь и решил основать С.-Петербург. План был изготовлен и одобрен; затем... возведена была крепость, или цитадель» 227).

Вероятнее всего, последовательность и была именно такой.

Сначала Кирштенштейн, Ламбер и другие инженеры (как впоследствии Доминико Трезини, о «соавторстве» которого с царем у нас имеется немало свидетельств) создавали начальные планы.

Затем Петр рассматривал их. Если надо — правил, указывал на необходимость поправок, то есть, несомненно, вкладывал в них и свой заметный труд. Затем планы утверждались, — и строительство начиналось.

Пройдя высокую цареву пробу, чертежи эти как бы и становились его, Петровыми. В переписке они часто так и именовались: «вашего величества чертеж», «ваш план».

Интересные соображения высказал по этому поводу Юрий Максимиллианович Овсянников в книге «Доминико Трезини»:

«В государстве, где, по замечанию Пушкина, „все состояния, окованные без разбора, были равны пред его д у б и н к о ю“, чувство собственного достоинства еще неведомо российским подданным. И естествено, всякое действо — большое или малое — приписывалось государю. „Государь победил...“, „государь построил...“, „государь заложил...“ А все прочие, включая архитектора, художника, всего-навсего лишь исполнители мудрых указаний правителя.
В[асилий Осипович] Ключевский, рассматривая деятельность Петра, вынужден был признать:
„Едва ли не он сам начал продолжавшуюся и после него обработку легенды о своей творческой деятельности. Если верить современникам, эта легенда у него даже стала облекаться в художественную форму девиза, изображающего ваятеля, который высекает из глубокого куска мрамора человеческую фигуру и почти до половины окончил свою работу“.
И все же терпеливый, сдержанный Трезини проговаривается.
В „Реестре“ 1723 года он пишет: „Регулярное строение домов... по чертежу, подписанному его императорского величества собственной рукой, учинено...“
Он, Трезини, автор чертежа проекта. А царь только утвердил.
Так будем и мы в своих суждениях следовать этой примечательной проговорке» 228).

Изображение
Изображение
Изображение
Изображение


Вильгельм Адам Кирштенштейн.
Вверху — образец размерной подписи — «туазы» — на карте № 765.

Ниже — двоякая размерная подпись — «фадем» и «фаден» — на карте № 141-2.
Тут стоит обратить внимание на двоякое написание автором буквы «d».

Еще ниже — размерная подпись на карте № 141-3: вновь — «туазы». Обратите внимание на сходство начертания цифры «1».

Рядом — размерная подпись с карты Шлиссельбурга № 149, схожая с тремя предыдущими и, стало быть, принадлежащая одному автору.
Тут автор указывает на то, что он использует обе меры — и «туазы», и «фадемы»/«фадены».

Публикуется впервые.


Изображение
Изображение
Петр I.
План крепости Шлиссельбург. 1702 г.
На чертеже ясно различима надпись, сделанная, несомненно, рукой царя: «С фасу».
Стоит обратить внимание на цифру «3» в правом верхнем углу чертежа и слева — у входа в крепость. Она схожа с начертанием тройки на подписи царя к чертежу Устинова № 149:
«Сажени .3. аршины».
Сравните ту же цифру на чертеже № 136 (публикуется впервые): у верхнего левого и нижних — центрального и правого бастионов.Ничего общего с «Петровской тройкой» — с ее прямой верхней линией. Этот план чертил не царь Петр...


Изображение

Петр, разумеется, и сам любил и умел чертить всевозможные планы. Сам создал их множество, самостоятельно и без чьей-либо помощи. Никто этого его дара не отрицает. Однако предлагаемая схема позволяет интегрировать его труд с деятельностью людей, немало поработавших во славу рождающегося молодого Санкт-Петербурга, то есть воздать должное не только царю Петру, но и его деятельным сподвижникам, заслужившим наше искреннее и непреходящее уважение...

Конечно, многие события, о которых рассказано было тут, относятся ко времени, далекому от 16 мая 1703 г. Но сейчас мы и вернемся в ту пору.

Поскольку 16 мая в рукописи «О зачатии и здании...» нами уже «обследовано», то нам можно теперь обратиться и к событиям иных дней, запечатленных в этом манускрипте...

_______________
1 Иогансен пишет в комментариях о личном участии Петра в разработке планов и основании крепостей в 1706 и 1723 гг. Добавлю, что царь в 1703 г. сам начертил и план перестройки Ямской крепости, которую на практике осуществил инженер Давид Гольцман.
2 Малоосновательность убежденности Иогансен в отсутствии Петра I на Заячьем острове 16 мая долгих доказательств, думаю, уже не требует.
3 Еще одно, увы, неосновательное предположение автора. См. его критический разбор ниже в этой главе.
4 «Фаден» — морская, или маховая сажень — старинная мера длины, которую использовали в ту пору европейские (голландские, немецкие, французские и английские) инженеры; на данном чертеже имеются и разночтения: «Faaden», «Faadem».
4 Мария Николаевна Мурзанова, специалист и эксперт весьма знающий, по праву пользовалась уважением и доверием историков. Не забудем, однако, что в данном именно случае она не подтвердила своей догадки хоть какой-нибудь системой доказательств, ограничившись профессионально вежливой, но не играющей роли аргумента оговоркой: «возможно».
5 Геральдистов; от франц. «blasonne» — «обладающий гербом, аристократический».
6 «Перуки» — это парики. Между прочим, это письмо Постникова опровергает уверенность многих историков в том, что Петр I, якобы, не носил париков.
Публикуемый в этой книге гравированный портрет Петра работы Адриана Схонебека подтверждает, что царь Петр в пору своего тридцатилетия париков отнюдь не чуждался.
7 Письмо это я позже процитирую более подробно: в том числе — и с фразами, создающими более привлекательный облик французского инженера.
8 Напомню, что 24 марта 1706 г., ввиду угрозы нападения шведов под командованием самого короля Карла XII (которого с 1700 г., после нарвского разгрома, царь все еще очень опасался), русская армия покинула Гродню.
Благодаря талантливо разработанному плану Петра I, армия удачно и вовремя опередив Карла, навела мост через Неман и вышла из шведской блокады, что, как казалось поначалу, сделать было просто невозможно.
Значит, Ламбер остался в марте в Гродне, откуда, не будучи, видимо, интернирован как подданный дружественной шведам Франции, отправился вскоре на балтийское побережье, решив, на всякий случай, не порывать и с Петром.
9 Отдельное издание под названием «История князя Меншикова» выпущено в 2003 г. издательством «Дмитрий Буланин» уже после смерти А. М. Шарымова. (Прим. ред.)
10 В этой цитате слова «исторический документ» и «неофициально» выделены мной. — А. Ш.
11 Судя по всему, буквы «Р.Р.В.» означают «Редакция Русского Вестника»: журнал выходил в Петербурге в 1841–1844 гг. и редактировался Н. И. Гречем и Н. А. Полевым, П. П. Каменским (с конца 1842).
12 «Е.И.В» — «Его Императорское Величество»; анахронизм, ибо в ту пору Петр I императором еще не был.
13 Крепость так и называлась — Новодвинской.
14 Напомню: тогда, в первой половине 1706 г., Меншиков не был еще светлейшим российским князем, а чин носил пехотного генерал-поручика и генерала над всей кавалерией.
15 Чертеж № 288 и есть тот, что носил знак «5В».
16 Историк-патриот тут почему-то игнорирует многовековую «доновгородскую» историю Приневья.
17 Неточность: этого Трезини звали Доминико, а Иозеф, он же Джузеппе — это совсем другой архитектор; поверх «Иозефа» кем-то написано: «Андрей Яклевич».
18 К моменту приезда Трезини в Петербург Кроншлот уже был заложен — и зодчий возглавил его строительство 208).
19 Оба утверждения, как мы скоро убедимся, неверны.
20 Ошибка: инженер был вызван на Неву задолго до заложения крепости: см. дальнейшие документы.
21 Ныне — СПбФИРИ РАН: Санкт-Петербургский филиал Института российской истории Российской Академии наук.
22 Ныне — РГИА: Российский государственный исторический архив, Санкт-Петербург.
23 На самом-то деле — не «V. A.», а «W. A», и не «ingeneur», а «ingenieur», — то есть авторы «Исторических очерков...» допускают две маленькие неточности, но уж поправим их.
24 Ошибка, как и у всех цитированных выше авторов, писавших об инженере-саксонце: см. публикуемые ниже архивные документы.
25 Старинная французская мера длины, которую наравне с фаденами (морскими саженями) использовали в ту пору иностранные инженеры.


Изображение

#10 Пользователь офлайн   Александр Кас 

  • Магистр Клуба
  • Перейти к галерее
  • Вставить ник
  • Цитировать
  • Раскрыть информацию
  • Группа: Админ
  • Сообщений: 11 715
  • Регистрация: 13 Март 11
  • История, политика, дача, спорт, туризм
  • Пол:
    Мужчина
  • ГородМосква

Отправлено 11 Апрель 2013 - 16:57


VIII. Каковы майские реалии рукописи вне событий 16 мая

Эта глава охватывает запечатленные в рукописи «О зачатии и здании...» события от 24 до 28 мая, а также хронику молодого Санкт-Петербурга и его окрестностей, начиная с 17 и кончая 31 мая 1703 г.

Мы расстались с Петром I в тот момент, когда он, заложив — по свидетельству рукописи — 16 мая на Люстэйланде Санктпетербургскую крепость, отпраздновал это событие большой пирушкой в Шлотбурге.

Следующий день — 17 мая.

Что тут произошло?

Об одном событии мы уже знаем: бомбардиры-судостроители прибыли на Олонецкую верфь, и работавшие там майор гвардии Федор Салтыков, а также преображенцы Александр Кикин с Иваном Кочетом и корабел Михайла Собакин направили царю Петру в Шлотбург поздравительное письмо по поводу его морских побед на Невском взморье.

Второе событие совершилось в самом Шлотбурге.

За участие в ночном бою 7 мая орден Андрея Первозванного получил постельничий Гаврила Иванович Головкин.

Нет никакого сомнения в том, что награждение это могло совершиться только в присутствии государя, который, конечно, лично утверждал все списки награждаемых и присутствовал на церемониях, если они были ему доступны. А тут все было доступно...

Пирушки у Петра «со товарищи» длились обычно долго, порой по нескольку дней. Немудрено, что сведений о каких бы то ни было серьезных событиях на два следующих дня — 18 и 19 мая — не сохранилось.

Тем более, что 19-го, по поговорке, «Пришел Фалалей (Огуречник) — доставай огурцы скорей» (в Приневье это могли быть только соленые огурцы — закуска к пиршеству, тем более важная, что на следующий день начинался Покровский пост, длившийся до 28 июня).

Днем 20 мая помечено письмо царя, адресованное Иерусалимскому патриарху Досифею «из Шлотбурка».

Это — первое из содержащихся в «Письмах и бумагах императора Петра Великого» послание, датированное после упоминавшегося выше обращения царя к Шереметеву от 13 мая, в котором Петр обещал быть в Шлотбурге на следующий день.

«Из Шлотбурха» послано было царем в Воронеж также письмо от 21 мая, обращенное к Федору Матвеевичу Апраксину, с указанием быть готовым ехать к Азову, сообщением о нанятии Корнелием Крейсом матросов и знаменитой фразой, по сути дела, подводящей итог военной кампании 1703 г., а потому часто цитируемой нашими историками:

«Здесь, слава Богу, все добро, и недавно еще город Ямы взяв, крепить почали.
И так, при помощи Божией, Ингрия в руках. Дай, Боже! доброе окончание» 229).

Ингрия, правда, пока не вся была «в руках»: предстояло еще взять Копорье (и, уж если говорить всерьез, то еще и Ивангород), но армия Шереметева во главе с самим генерал-фельдмаршалом уже двигалась к Копорской крепости...

22 мая Александр Меншиков писал из Шлотбурга на Лодейную пристань Олонецкому коменданту Ивану Яковлеву:

«Великий государь изволит итить на Олонец х карабелному строению июня с 1 числа. А до прибытия его великого Государя прикажи устроить светлицу. И в той светлице кровать убрать Ивану Кочету изрядно чтоб у милости твоей было все исправно, столовые запасы пития были изрядные и лду было болши.
Пришли мне снарочным посылщиком почту, что у вас построено у караблей и шмакоф и буеров, и что каких припасоф ззаводов привезено, о всем именную роспис пришли немедленно чтоб допришествия великого Государя о всем мне было известно».

И чуть далее — «быстрым» писцовым почерком:

«Доношу милости вашей, сие писмо писано поприказу Государя... [Далее писать] невозможно понеже того часа послов принимаем» 230).

Письмо это содержит двойную важную иформацию.

Во-первых, оно — образец меншиковского послания к Яковлеву, продиктованного действительным намерением царя Петра посетить «Олонец», то есть Олонецкую верфь на Лодейной пристани, на Свири.

Когда 11 мая, в день отъезда царя в Шлиссельбург, Меншиков писал Яковлеву с приказом прислать сведения о корабельном строении, он ни слова не написал ни о намерении Петра ехать на Свирь, ни о приготовлении для него «светлицы», «кровати», «столовых запасов», «пития» и «лду» (льда).

Ясно, что 11 мая никто и не собирался ехать «на Олонец» (разве, корабелы-бомбардиры; но не царь Петр).

А тут он туда собрался было, но дальнейшие события (успех Шереметева у Копорья) изменили его планы...

Немаловажна и информация о послах, которую мы можем почерпнуть из этого письма Меншикова.

Канцлер Головин еще в первых числах апреля велел дьякам Посольского приказа в Москве, чтобы они прислали в Шлотбург собольих, барсовых и бобровых шкурок:

«...для того, что послы от Литовской речи посполитой будут в обоз вскоре» 231).

Однако приезд послов задержался — и только из письма Меншикова мы узнаем, что 22 мая они появились в Шлотбурге, «в обозе» —и были приняты Петром I, Головиным и Меншиковым.

Послами Великого княжества Литовского были Виленский каноник и действительный секретарь короля Августа Михаил Кшиштоф Бялозор, Можарский староста и полковник короля Михаил Халецкий, четник и городской судья Бржеского воеводства, действительный секретарь Августа Жигимонт Бенедикт Хржановский и Виленский подкаморный Ян Домбровский.

Переговоры с Посольским приказом они вели еще с первых чисел марта 1703 г. Но теперь дипломатические дебаты вошли уже в заключительную фазу, хотя продлились еще до конца июня, когда Петр и подписал с литовцами соглашение.

Тем не менее, это был первый (но не последний!) дипломатический контакт на берегах Невы в 1703 г.

23 мая Петр I составил указ стольнику Ивану Мироновичу Кологривову о разыскании материалов для продолжения так называемого «Нового летописца» 232).

Указ был получен Кологривовым в Москве 1 июня, а результатом и впрямь стал вариант «Нового летописца», кончавшийся сообщением о закладке «града Санкт Питербурга» (этот текст я помещаю в самом конце этой главы).

В этот день Борис Петрович Шереметев пришел к Копорью.

На следующий день — 24 мая — Борис Петрович сообщил Петру I о своем приходе к Копорью, правда, пожаловался при этом на «неверность» как местных «чюхна», так и русских — беглых из Озерного края — мужиков 233).

Но с грядущим взятием Копорья Ингрия (повторю: без стоявшего на Нарове Ивангорода), и впрямь, становилась, в основном, покорена.

В Москве в этот день вышел № 16 «Ведомостей» с сообщением о взятии шведских судов на Невском взморье.

Этим же днем датировано и новое событие, запечатленное рукописью «О зачатии и здании...», которой — слово...

* * *

«24. На острову которой ныне именуется Санктпетербурской царское величество повелел рубить лес и изволил {обложить} 1 дворец; генерал светлейший князь [Александр Данилов сын] 2 Меншиков предлагал его царскому [6(об.)] величеству: в Канецких слободах от пожару многие домы в остатке строены по архитектуре из лесу брусоваго не соизволит ли перевесть и построить дворец?

Царское величество изволил говорить: для того и велю на сем месте рубить лес и с того лесу строить дворец впредь для знания в какой пустоте оной остров был» 234).

<>

Здесь необходимо сделать отступление.

У автора первого русского «Описания Санктпетербурга» Андрея Ивановича Богданова мы находим поразительную по сходству фразу, относящуюся к заповедным соснам на Петербургской стороне.

Вот что сообщает по этому поводу питерская исследовательница Елена Ивановна Гаврилова, комментируя один из рисунков художника Петровского времени Федора Васильева:

«Сосна 3. На листе усматривается надпись „Осударева“.
Следовательно, перед нами заповедная сосна.
В разделе, посвященном „антиквитетам“, в описании Санкт-Петербурга А[ндрей]И[ванович] Богданов сообщал...» 235)

алее привожу цитату по рукописи Богданова:

«Антиквитет на Санктпетербургской стороне, у Кронверка, стоит засохлая сосна. Опричь сей сосны еще другие две сосны были. Одна стояла в Крепости, у Соборной Церкви Святых Апостолов Петра и Павла, вторая стояла на конной площадке 4...
Оныя сосны Государь Петр Великий оставил для ведения древности предкам, что б знали, что сие место было прежде пустое, а ныне Царствующий град» 236).

Совпадение выделенных слов в рукописи «О зачатии и здании...» и отрывке из богдановского «Описания...» побуждает думать, что либо Богданов был знаком с этим манускриптом, либо, может быть, имел даже отношение и к его составлению.

Оба эти произведения — помимо общих, часто употребляемых выражений типа «царствующий град» или того, что было приведено выше (их, надо сказать, достаточно много), — отличает, в частности, то, о чем с большим чувством говорили Константин Иванович Логачев и Владимир Сергеевич Соболев — авторы предисловия к «Описанию Санктпетербурга»:

«Одной из выразительных особенностей „Описания Санктпетербурга“ является „грубый слог“ (по самооценке А[ндрея] И[вановича] Богданова) „Кратчайшего синопсического описания“ и примечаний к „Описательной похвале“ — непоследовательное смешение церковнославянского и руcского языков, тяжелый строй фраз, обилие местоименных плеоназмов 5 и тому подобное» 237).


Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить, к примеру, представленный в рукописи «О зачатии и здании...» эпизод закладки Санктпетебургской крепости с соответствующим описанием у Богданова:

«На другой год после взятья Слютельбургской Крепости, то есть 1703-го году Майя 6 дня Государь Петр Великий, когда одержал первую со шведами баталию при устии Невы Реки, на взморье, при Деревне Калинкине, тогда того ж майя 16 дня на небольшом островку, посреди Невы лежащем, заложил прежде земляную крепость и наименовал оную Санктпетербург...
Сия Крепость заложена в самый Праздник Святыя Живоначальныя Троицы, то есть в Неделю Пятидесятницы» 238).

Однако ничем иным, кроме таких вот — сугубо стилистических — совпадений, подтвердить высказаную выше мысль о знакомстве Богданова с рукописью «О зачатии и здании...» я не могу.

Анализ почерков Богданова и анонимного автора рукописи показал их явную неидентичность.

Возвращаясь же к «сосне», упомянутой Богдановым и нарисованной Федором Васильевым, стоит вспомнить, что она является «персонажем» и рукописи «О зачатии и здании...». Забегая чуть вперед, процитирую отрывок, относящийся к ней (первая его часть уже знакома читателю по хронике 1701 г., но я повторю ее здесь, ибо она важна как содержащая сведения о «заповедных соснах»).

<>

«В 1701-м году в ночь Рождества Христова видим [же] был [им] свет [окольным жителям мест оных, и тии] 6 мнили быть пожару по сшествии видели у сосны все сучье исполнено было вощаных свечь горящих. Удивлялись и сняв с топорища топор насадя на жерть и взяв несколко человек у сосны сук з горящими свечами рубили в намерении или сук со свечами отрубить или рублением сука свечи отпадут. И как сука вырубили перста на два свет угас. Вырубка на суку видима была сук был высотой от земли около двух сажен.
[10(об.)] В 1720-м году от великой морской погоды была великая вода которая все места жила Санктпетербурха глубиною около аршина покрыла; чухна разглашали будто бывает вода по сук з зарубкою, в народе великое было сомнение. Царское величество при присутствии своем повелел оную сосну срубить и та сосна срублена гвардии Преображенского полка салдатами.
Оная сосна стояла на Санктпетербурском острову близь церкви образа Казанской богоматери которой сосны пень и доныне видим.Того ж году по срублении оной сосны явились чухна которые оной сосны оной сук з горящими сечами рубили и тем оное сомнение уничтожилось» 239).

<>

Три эти эпизода связаны между собою сюжетно.

То, что повествователь употребляет здесь титул «царское величество», убеждает, между прочим, в принадлежности этих эпизодов, относящихся к 1701 и 1720 гг., к «рассказу Одинцова». Из него мы можем догадаться, к слову, и о том, что ефрейтор был преображенцем: не случайно говорится, что именно гвардейцы Преображенского полка срубили в 1720 г. в присутствии самого царя «крамольную» сосну, от которой остался один пень.

А теперь завершу цитату из статьи Елены Гавриловой о рисунках Федора Васильева:

«Рисунок заповедной сосны, не похожий на наш, гравирован Н[икитой] Челноковым и приложен к книге Богданова.
На листе [работы Васильева] из коллекции Русского музея изображена молодая сосенка, поднявшаяся у громадного пня старой сосны, видевшей основание „Санкт-Питербурха“...» 240).

Так что упоминание о пне в тексте рукописи «О зачатии и здании...» позволяет предположить, что на рисунке Федора Васильева изображена именно та «Осударева сосна», с которой сей «Осударь» столь радикально расправился в 1720 г.

В рукописи сказано еще, что сосна стояла «близь церкви образа Казанской богоматери». Однако такой церкви на Петроградской стороне не было. Там была часовня.

Вот что сказано о ней в «Путеводителе по С.-Петербургу» 1903 г. издания:

«В 1710 году, по повелению императора Петра Великаго, икона [Казанской Божией Матери] была перенесена [из Москвы] в С.-Петербург, в часовню, возле Стараго Гостинаго Двора, находившегося тогда на Петербургской стороне, на Малой Посадской улице. Затем на месте часовни была построена церковь Рождества Пресвятыя Богородицы. В 1721 г. икону перенесли в Александро-Невскую лавру 7» 241).

Ныне эта икона находится в Казанском соборе: он воспринял место церкви Рождества Пресвятой Богородицы, перенесенной с Петроградской стороны на Невский при Анне Ивановне.

А установив это, обратимся снова к событиям мая 1703 г.

Следующий день — 25 мая — начнем сообщением о событии, запечатленым рукописью «О зачатии и здании...»

<>

«25-го. Около дворца по берегу реки Невы вверх и по Малой Невы вниз повелел лес вырубить и места разровнять и прежних служеб бояром и прочим чинам поставить шатры и наметы, а Санктпетербурской крепости на обложенных первых двух роскатах поставить пушки. А светлейший князь [Александр Данилович] Меншиков на всех [назначенных местах] шести [роскатов] 8 пушки поставил; [и] в Шлютембург послал указ чтоб 28 числа 2 шнявы и яхта в 3 часу пополу[д]ни под флагам и вымпалам пришли и Санктпетербурскую крепость пушечною пальбою [7] поздравляли /:1:/» 242).

К этому месту на 7-й странице рукописи — сноска:

«/:1:/ Оные шнява и яхта шведские стояли в шлютембурской крепости порублены были шведами хотя починкою трудились но к походу х Канцам не были исправлены остались при Шлютембурхе но с великим трудов и старанием светлейшего князя Мен...»

<>

На этом месте сноска обрывается: текст внизу страницы обрезан при брошюровке рукописи в фолиант.

А из оставшегося неясно, что за суда имеются в виду? Из рукописного текста можно понять, что тут подразумеваются некие шведские суда, плененные давно — может быть, в пору штурма Нотэборга, — до сих пор не отремонтированные и не попавшие к сроку даже при начале «похода х Канцам», то есть к концу апреля—началу мая 1703 г.

Но в эпизоде от 28 мая автор, правивший по пометам редактора текст «рассказа Одинцова», не очень, видимо, осведомленного в морских делах, специально уточнил, что речь здесь шла о судах, взятых солдатами Петра в ночь с 6 на 7 мая 1703 г., хотя и после правки осталась неясность, которую нам в будущем придется как-то разрешать...

Вернемся к 25 мая.

Петр I отправил в этот день из Шлотбурга письмо к Копорью Шереметеву, требуя, чтобы тот организовал вылазку к реке Нарове.

Можно, казалось бы, удивиться, почему царь отдает такой приказ генерал-фельдмаршалу, уже приготовившемуся к штурму Копорья, но все разъясняется в приписке, из которой причина задержки — заминка с осадной артиллерией — становится ясна:

«А мортиры готовы и бомбы и провожатые, только не на чем везти» 243).

Впрочем, подводы, видимо, вскоре же и нашлись.

В этот же день Меншиков выслал из Шлотбурга на Свирь письмо коменданту Яковлеву, вновь повторив известие о приезде царя на Ладейную пристань 1 июня и опять требуя приготовить к его приезду «светлицу», «кровать» и «столовые запасы», а заодно выговаривая коменданту:

«Удивляюсь я очень, что через многое такое время вылито пушек малое число...
Ивану 9 письмо прикажи ко мне отписать подлинно, что зелейных запасов привезено к вам [и] пушек и каковы мерою... чтоб до приезду великого государя о всем мне было известно» 244).

В письме этом характерно не только то, что Меншиков сызнова обращается к готовящемуся приезду царя на Свирь, но и то, что на Неве не имеют никаких новых вестей с Сяси, откуда не так давно писал царю Сенявин, обещавший скорое завершение работ над тамошними фрегатами.

День 26 мая открывается новым эпизодом из рукописи.

<>

«26-го дворца строение работою окончилось и близ онаго дворца поставлены были два великие шатры персицкой работы из шелковых богатых материи полы усланы были коврам и протчие шатры и наметы были поставлены» 245).

* * *

Главным событием следующего дня — 27 мая — было взятие Борисом Петровичем Шереметевым крепости Копорье.

Сообщая о штурме крепости, Шереметев писал в этот день царю:

«Слава богу! Музыка твоя, государь, мортиры бомбами хорошо играют» 246).

Письмо это дошло в Шлотбург, видимо, уже утром следующего дня — 28 мая, — поскольку Петр сразу ответил:

«Min Her Her.
Письмо вашей милости я принял, и за уведомление добрых вестей благодарствую. И к вашей милости кончае поедем в понедельник [30 мая]; извольте дожидаться у Копорья.
Piter. Из Шотбурга, майя в 28 день 1703» 247).

Шереметев же в этот день отослал от Копорья на тридцати подводах копорского коменданта Аполлова с гарнизоном: они должны были ехать через Шлотбург в Выборг, а до Шлотбурга их сопровождали драгунские полки Дедюта и Гундертмарка.

Что же до царя, то у него в этот день был большой праздник, о котором сообщает рукопись «О зачатии и здании...».

<>

«28-го. Царское величество с ликом святителским и з генералитетом и статскими знатными чинами на .63х. судах изволил шествовать рекою Невой к новопостроенному дворцу.
По приближении к Санктпетербурской крепости со всех шести роскатов поздравляем был [царское величество] 10 пушечною пальбою.
По вшествии на остров на котором был построен дворец изволил спрашивать светлейшаго князя Меншикова |оной князь Меншиков был при оном дворце| 11 о палбе с шести роскатов [7(об.)] Санктпетербурской крепости. [Светлейший князь] объявил, что прошедшей ночи [на назначенных] всех роскатах Санктпетербурской крепости пушки поставлены. За сие изволил благодарить.
По вшествии во дворец и освящении воды и окроплении дворца святою водою изволил наименовать остров /:1:/ дворец Петергов /:2:/; от лика святителскаго в благословение новаго дому поднесен образ Живоначальныя Троицы и хлеб и соль и от реченнаго светлейшаго князя и прочих хлебы посуда золотая и серебреная многая и дорогия вещи были приношены ж» 248).

<>

К этой части эпизода в рукописи есть две сноски:

«/:1:/ Святого Петра

/:2:/ Петров дом» (См. примеч. 245).

Первая относится к острову, который до 28 мая назывался Фоминым, Койвусаари или Бьёркенхольмом (Березовым), а теперь получил наименование Свято-Петровского (надо сказать, что этот топоним нигде, кроме рукописи «О зачатии и здании..» не зафиксирован).

Вторая сноска говорит о Домике Петра I — «Красных хоромах» на нынешней Петровской набережной — единственном деревянном строении первоначального Санкт-Петербурга, дожившем до наших дней.

О нем мы поговорим особо, но сначала завершим знакомство с рукописным рассказом о том, как закончилось 28 мая празднование новоселья царя.

<>

«Царское величество изволил всех благодарить. Тогда с Санктпетербурской крепости и из стоящей при оном дворце артилерии и с шнявы 12 ис пушек и от гвардии стоящей в параде из ружья была троекратная пальба.
Царское величество в великом был [8] обрадовании. Всех поздравлявших благодарив, жаловал к руке и потом приказною воткою и изволил сесть кушать с ликом святителским в новом дворце, потом изволил вытти и кушать в шатре с генералитетом и статскими знатными чинами.
Пополудни в половине 3-го часа еще обед не отшел .2. шнавы и яхта шли рекою Невой к Санктпетербургу украшеные флагами и вымпалами и недошед города поздравляли [Санктпетербурскую крепость] 13 пушечною пальбою, тогда светлейший князь Меншиков докладывал царскому величеству что пришли от Шлютембурга .2. шнавы и яхта и поздравляют его царское величество с царствующим градом Санктпетербургом и новым домом.
[8(об.)] Хотя царскому величеству и видимы были из шатра идущие .2. шнавы и яхта но изволил вытти на берег реки Невы |и изволил говорить: генерал губернатор Санктпетербурской светлейший князь Александр Данилович много доволен я вашею службою| 14 и сев в шлюбку изволил шествовать на пришедшие шнявы и яхту [и с шнявою, которая взята была при Канцах] 15 на оном флоте изволил шествовать мимо Санктпетербурской крепости с которой поздравляем был многою пушечною пальбою; с шняв и яхты благодарил пушечною же пальбою и поставя флот на якори, по вшествии на берег изволил войти в шатер, светлейший князь со всеми ту бывшими поздравлял его царское величество с новым флотом.
Оное торжество продолжалось до 3-го часа пополуночи» 249).

* * *

Свидетельство рукописи «О зачатии и здании...» переоценить просто трудно.

Она, в частности, — единственный источник датировки строительства Домика Петра I: с 25 по 26 мая 1703 г.

Любопытно, что все без исключения историки принимают эту дату как подлинную, — правда, ссылок на рукопись «О зачатии и здании...» многие стыдливо избегают, — но рукописный рассказ о дне закладки крепости 16 мая многими из таких специалистов воспринимается откровенно не всерьез. Бог, как говорится, им судья!

Причина такого отношения, вероятно, — и в сакраментальной «ереси» Петра Петрова, и в малоосновательности эпизода заложения мощей Андрея Первозванного, и в отмеченных выше несуразицах, связанных с анахроничным «царствующим градом» или с именем города, которого он пока не имел.

Однако такими же анахронизмами и ошибками, о которых мы сегодня точно знаем, полны все без исключения исторические сочинения начала XVIII столетия, что не мешает нам использовать их при работе над составлением истории города.

Есть и в рассказе о построении Домика места, требующие не просто сомнения в их истинности, но размышления о них и специальных комментариев к ним.

Кого-то может смутить то, что царь именует свои «Красные хоромы» именем «Петергов» (Петергоф), которое мы привыкли относить совсем к другому комплексу дворцов. Однако рукопись «О зачатии издании...» дает нам основание предположить, что к той поре царь уже получил сведения, что на южном, «русском», правом берегу Невы — прямо против того места, где он велел поставить свой Домик-дворец, лежит усадьба шведского ротмистра Конау, которую называли Коносхофом.

Может, «Петергов», он же «Петергоф», и появился не просто как «первая проба» будущего знаменитого топонима, но именно как бы в пику «Коносхофу» («Коносгофу»)? Может, постановка усадьбы на северной, условно говоря, «шведской» стороне Невы носила у царя и сугубо демонстративный, политический характер: раз швед имел смелость утвердиться на издревле русской земле, то основание «Петергова» должно было напомнить, что о б а невских берега издавна принадлежали Новгороду, Руси, — а потому сейчас, в 1703 г., просто возвращался в хозяйские руки и владение?

Изображение
Питер Пикарт.
Санкт-Петербург. Офорт 1704 г., единственный экземпляр которого хранится в отделе эстампов петербургской Российской национальной библиотеки.
Гравюра Пикарта изображает торжественную встречу 18 октября 1704 г. на Неве судов олонецкого строения.

Внизу — фрагмент офорта Пикарта: первое изображение Домика Петра I.


Изображение

Не могу, правда, не упомянуть в этом контексте, что сама мысль о противопоставлении двух усадеб прочитывается в упомянутой выше статье Марины Иогансен «К вопросу об авторе генерального плана Петербурга...»:

«Обработанная узкая полоска земли мызы шведского барона Конау была удобным местом для устройства со временем царского „огорода“. Можно думать, что местоположение существовавшей на ней небольшой каменной постройки повлияло на выбор участка для нового жилища Петра, построенного 24–26 мая 1703 г. напротив нее на правом берегу. Это позволяло иметь наикратчайшее расстояние между ними» 250).

Как видим, мотивация противопоставления у Иогансен несколько иная, нежели предложенная мною. Однако она вовсе не исключает, а наоборот, углубляет только что высказанное соображение о мотивах, которыми, может быть, руководствовался царь Петр, используя новый, по-европейски звучащий топоним.

Некий отзвук имени «Петергов» находим мы в «Мемуарах» Питера Генри Брюса, шотландского артиллериста и инженера на русской службе.

Изображение
«План основания форта и города Санкт-Петербурга в 1703–1704 годах» из книги Льва Багрова и Харальда Келина «Карты реки Невы и окружающей местности в шведских архивах».
Относительно датировки «Плана...» Багровым и Келиным можно сказать следующее. У Петропавловской крепости на «Плане...» видна пристройка со шпилем, которая появилась после 1704 г. Однако на «Плане...» отсутствует Троицкая церковь: ее возвели между домиком Петра I, Посольским дворцом Меншикова и крепостью в 1710 г. Так что можно уверенно сказать: «План...» был создан между двумя этими датами.
Судя по малой застроенности Городового острова, можно предположить, что дата создания лежит ближе к 1704 г., хотя дальше мы встретимся и с другой версией, приближающей эту дату как раз к 1710 г.


В описании Петербурга, увиденного им в 1714 г., Брюс сообщал о Домике:

«Он [Петр I] нашел тут [в устье реки Невы] только четыре рыбачьи хижины, к которым добавил домик для себя на острове, лежащем на северном побережьи реки, — и назвал его Петербургом 16.
Домик этот был только прибежищем от непогоды и местом отдыха; это — низкое, сложенное из бревен и огороженное деревянной галереей здание, над дверью которого вырезаны цифры: «1704».
Здание, тем не менее, сохраняется с той самой поры как напоминание о великом начинании. Генерал-лейтенант Роберт Брюс, городской комендант 17, надзирает за состоянием и использованием этого первоначального домика» 251).

Описание Питера Генри Брюса порождает необходимость в троякого рода комментариях.

Первый.

Цифры «1704» над дверями Домика (ныне не существующие) — либо ошибка автора, либо дата, указующая на пору окончательной достройки и отделки «Красных хором».

Второй.

Думаю, что наши исследователи-искусствоведы пока не до конца еще оценили слова Питера Генри Брюса о деревянной галерее, огораживающей Домик. Внимание исследователей больше привлекает история каменных его футляров.

Юрий Беспятых, например (первым, кстати, переведший отрывки из мемуаров Брюса в 1983 г.), помещает за словами Брюса о деревянной галерее указание именно такого характера:

«Футляр над домиком Петра I — павильон с галереей — Д. Трезини построил в сентябре 1723 г. (З я з е в а Л. К. Домик Петра I. Л., 1983. С. 14–16; Л и с а е в и ч И. И. Доменико Трезини. Л., 1986. С. 119–120). Этот футляр существовал до 1784 г.» 252).

Как видим, фиксируется история футляров, начинающаяся лишь в 1723 г.

Надо сказать, что Ирина Игнатьевна Лисаевич, действительно, еще в 1975 г., в своей кандидатской диссертации «Жизнь и творчество архитектора Доменико Трезини» документально подтвердила работу зодчего над каменным футляром — и это было открытием.


В отличие от Лидии Константиновны Зязевой, в своей брошюре о деревянной галерее вокруг Домика даже не упоминавшей, Лисаевич в книге 1986 г. процитировала переведенные Юрием Беспятых слова Брюса о деревянной галерее над домиком.

Так что галерея над «Красными хоромами» имеет историю более длительную — и свидетельство Брюса доказывает, что защитный футляр — пусть и не каменный еще, но деревянный, — был поставлен над Домиком уже к 1714 г., то есть задолго до того, как Трезини построил вокруг него каменное укрытие.

Подтверждают описание Питера Брюса и рисунки из рукописи Андрея Богданова «Кратчайшее синофическое описание... Санктпетербурга...», хранящейся в Рукописном отделе БРАН. На них Домик изображен сначала сам по себе, с подписью:

«Первой дворец».

А на нижнем рисунке он укрыт деревянным навесом с восемью тонкими — явно не каменными, а деревянными — колоннами, что и поясняется подписью:

«Онойже обнесен галлереею» 253).

И наконец, третий комментарий.

Я не раз читал, что описание Домика Питером Генри Брюсом — самое раннее по времени. При этом, видимо, забывается, что хотя Брюс описывает Домик глазами человека, который впервые увидел его в 1714 г., сами эти мемуары создавались, как справедливо говорит Юрий Беспятых, не ранее осени 1723 г., а опубликованы были шестьдесят лет спустя.

Так что более ранним по времени создания можно считать упоминавшийся уже выше (в предыдущей главе) рассказ о Домике в «Кратком описании города Петербурга», сделанном в 1720 г. членом польского посольства — человеком, чьего имени мы по сию пору так установить и не смогли:

«На этом самом месте, как я узнал, некогда было 15 хижин 18, населенных шведскими рыбаками. После занятия этой местности русскими деревню сожгли, а его величество царь повелел поставить для себя тут маленький домик из двух комнаток, где и жил. Домик этот еще стоит, крытый черепицей, однако без окон 19, но для лучшего сохранения обнесен забором. Стоит он неподалеку от реки между Сенатской коллегией и дворцом Гагарина. Живя здесь, царь чертил план города и измерял берега реки, ее рукава и каналы» 254).

Несколько загадочно в этом свете выглядят почти слово в слово повторяющее Брюсово описание строки из более позднего «Путешествия...» француза Обри де ла Мотрэ:

«Здесь были 4 или 5 рыбацких хижин, когда Петр I пришел осмотреть эти острова, чтобы положить основание своему новому городу. Он построил первый дом несколько ниже на той же стороне, если можно назвать домом низкое строение из досок и брусьев, служившее ему для отдыха. Дом был сохранен в память об этом событии: он обнесен деревянной галереей, построенной на стене высотой 3–4 фута» 255).

Загадочность состоит в том, что автор побывал в городе в 1726 г., когда Трезини уже три года как заключил Домик в каменный футляр. Может быть, де ла Мотрэ имел в виду заборчик, то есть галерею-ограду, окружавшую каменный футляр? Но как же тогда он сумел «не заметить» самого футляра?..

ИзображениеИзображение

Два рисунка Никиты Челнокова из хранящегося в рукописном отделе БРАН оригинала рукописи Андрея Богданова «Описание Санктпетербурга...»
Вверху слева — изображение «Перваго Домика».
Ниже — изображение «Онаго же, огороженнаго галлереею». Нам ясно видно, что галерея эта — деревянная, с точеными столбиками.
Справа — изображение Домика с галереей и план его из коллекции Берхгольца.
Здесь изображена первая каменная галерея, сооруженная Доминико Трезини в 1723 г.


В завершение хочу привести посвященный Домику отрывок из более позднего сочинения. Этот панегирик принадлежит перу Андрея Богданова и представляет написанный его «грубым слогом» образчик исторической публицистики середины XVIII в. (читателю, правда, надо было бы запастись терпением, чтобы продраться сквозь его дебри — и поэтому я заменяю его синтаксически несколько упорядоченным пересказом):

«Первый деревянный Дом императора Петра Великаго, или Дворец, который и поныне стоит на Санктпетербургском острове, построен в 1703 году.
Этот Дворец его величества представляет собою небольшие брусчатые хоромцы, состоящие из двух светелок по сторонам и сенцев посередине.
В длину они не более десяти, а в ширину — три сажени.
На верху кровли поставлена мортира, а по бокам крыши лежат две бомбы с горящим пламенем 20. Хоромцы расписаны на манер кирпичных, а внутри обиты холстом.
Этот императорский Дом огорожен каменным шатром, то есть каменными столбами с перемычками, а сверху покрыт черепицей и тем сохраняется для грядущих поколений, поскольку достоин великого их удивления: ведь каждый любопытствующий будет поражен, как такой великий монарх мог жить в таком маленьком и бедном домике.
Еще древние истории повествуют о двух достославных домах, почитавшихся большим дивом и приналежавших двум великим монархам. Во-первых, знаменитые палаты персидского царя Кира, во-вторых, богатейший дом израильского царя Соломона; третий же, славящийся великолепием уже в наше время дом — Версаль французского короля Людовика Четырнадцатого.
О первых двух громадных монаршеских домах пишут и воздают им славу за их величие и красоту лишь древние истории, — Версальский же дом известен всей Европе, да и весь свет — очевидец того, какою он отмечен ныне красотой и славой. Каково было величие этих монархов, такие и дома они имели — достойные царской чести и славы. Ибо кто был Кир, царь персидкий? И кто — Соломон? Оба славны не только в светской истории, но и в самом Священном писании. Людовик же Четырнадцатый, король французский, славен как государь в истории нынешнего времени. Итак, все упомянутые монархи имели дома, достойные огромности их славы.
Посмотрим же на Петра Великаго: не таков ли и он, как упомянутые славные монархи? В воинских делах он есть Кир, царь персидский, победитель не только Европы, но и Азии. По мудрости он — Соломон, царь израильский. В строении домов великолепной красоты, в приумножении благ граждан он — Людовик Четырнадцатый, король французский.
Петр Великий — этот славный во всем мире, великий и в слове и в деле монарх — не имел обширного дома, подходящего и для житья, и для отдыха монаршеской его плоти от многотрудных дел, но, решив обрести таковой, его величество Всероссийский император соизволил жить в таком крохотном построенном для него домике, который ничем не лучше тех малых хижин, где живут бедные, простые люди, и вполне может быть им уподоблен.
Итак, этот крохотный первоначальный императорский Домик достоин столь превосходной чести и славы и за то, что был жильем такого великаго императора, и, притом, — за эту свою малость. Будучи мал, этот крохотный императорский Дом и выше, и заслуживает большего почтения, нежели и палаты персидского царя Кира, и многонаселенный дом Соломонов, и прекрасная Версалия. Мал он, но велик в сути своей. Как малое суденышко, бот, породил в России великий флот, так и этот маленький домик Петра Великаго породил на сем новозаселенном месте и царствующий град, и его обильное и прекрасное гражданство.
Но сам этот Дом достоин будет чести и славы во все нестареющие времена» 256).

Чтобы завершить главу, нам остается сделать краткий обзор событий, совершившихся в последних числах мая на Неве и ее окрестностях.

28 мая Петру I сообщил о приезде в Москву «Контес Иван Феодосиев Бочис», то есть граф Иван Боцис, будущий шаутбенахт (контр-адмирал) Балтийского галерного флота, уже обретавшего своих флотоводцев.

Боцис уведомлял о прежней службе:

«Служил он республике Веницейской 17 лет слишком, был на многих боях, всегда при генерал-капитанах; от них только зависел и от сената; при них и ранен; был консулом на всех островах Архипелагских; начальствовал там всеми кораблями, собирал гарагу [дань] 200 000 ефимков, держал все море чисто от неприятеля. Чем более даст Государь ему власти, тем более принесет пользы» 257).

29 мая царю писал из Копорья Шереметев:

«Письма твои, Государевы, получил и принял в Копорье 29 дня в 5 часу, и, по указу твоему буду ожидать пришествия вашего с конницею да с двумя полками пехотными; а два полка отпустил, по прежнему указу твоему, к Шлотбурху генеральства господина Репнина да Гундертмарка.
Вестей новых ни откуда не имею по сей час. Работа в Ямах 21, сказывают, зело трудна: все камень, и делается медленно.
Присланы ко мне два письма от государя нашего 22 и те письма указано мне послать к тебе, Капитану и кавалеру, и поручику твоему и кавалеру. И те письма, по указу его государеву, послал с сим писмом 29 мая в 7 часу.
Пива с собою и рыбы привозите: у нас нет; а мяса и молока много» 258).

В этот же день Петр I получил в Шлотбурге письмо из Амстердама от вице-адмирала Корнилиуса Крейса, посланное еще 19 апреля в ответ на сообщение царя о начале похода на Ниеншанц. В письме были строки, особо радовавшие Петра:

«И тако бы стандарт совершен с Невских башен и бастионов мог быть распущен и так оной в совершенство приведен быти» 259).

30 мая был день рождения царя Петра.

Он в этот день, однако, не только справил его, но и отослал письмо в Воронеж, к Федору Апраксину, дав ряд указаний о строении судов, взаимоотношениях с иностранными мастерами и бережении от пожаров.

Меншиков в этот день отослал очередное письмо Яковлеву:

«Прикажи к прежним моим письмам корабль и другие суда строить с великим смотрением неоплошно, такоже прикажи до пришествия Государева лес и доски готовить всяких статей толстыя и тонкия, чтоб лесу и досок было всех статей много, понеже как Великий Государь на Лодейную пристань быть изволит будут закладывать вновь суды и было б больше лесу наготовлено, а плотников к тем новым судам для закладыванья и строения прикажи выслать больше.

Светлицу убери с Иваном Кочетом изрядно, чтоб к пришествию Великого Государя все было управлено; на железные заводы пошли нарочного посыльщика и вели Кузьме Патрикееву смотреть накрепко, чтоб против образца моего: каков я отдал иноземцу Андрею Бергу, пушки лили безо всякого мотчания [без задержки], а резные мастера и дубовый лес приказал я отпустить Ивану Татищеву, а судов никаких до пришествия Государева на воду спускать не велеть» 260).

Вот как заботится Александр Данилыч о Государе, когда тот на самом деле готовится к поездке на Лодейную пристань! Вот как он буквально темечко на голове Яковлева протирает, в который раз уже напоминая о «светлице». И в который раз подтверждая, что, когда он писал Яковлеву 11 мая, в день отъезда Петра в Шлиссельбург, никакой речи о последующей поездке царя на Свирь не шло...

Итак, в понедельник 30 мая Петр с Меншиковым не прибыли, как обещали, к Копорью — и Шереметев зря рассчитывал, что отпразднует с царем день его рождения.

Однако на следующий день — 31 мая — царь и губернатор покинули Шлотбург и двинулись к Копорской крепости.

В этот день в Москве вышел № 17 «Ведомостей» с информацией, полученной четырьмя днями раньше с почтой из Вильни и других европейских городов. Но каких-либо сведений о жизни Приневья в этом выпуске не содержалось.

В тот же день из Москвы в Шлиссельбург высылаются по указу канцлера Головина еще три большие медные доcки, —

«...какие деланы Андреяну Шонбеку для печатания города Шлюсельбурга» 261).

Для чего они, эти доски? Так ведь в Шлиссельбурге все еще работает над своей картой Питер Пикарт, все еще наносит на нее поступающие к нему сведения о расположении деревень на островах Невской дельты. Все еще не знает, что этот труд его вообще чуть не канет в Лету...

На этом майская хроника завершена, а продолжение рассказа о следующих месяцах 1703 г. — в следующей главе.

_______________
1 Слово «обложить» зачеркнуто карандашом.
2 Выделенные квадратными скобками слова вычеркнуты автором.
3 Автор приводит реквизиты рисунка: «Государственный Русский музей, инв. № 1501. Чернила, перо. 14,5 Ч 12,6».
4 Конная площадка находилась около Троицкой площади.
5 Плеоназм здесь — избыточность средств выражения.
6 Последние шесть слов, отмеченные квадратными скобками, вычеркнуты автором.
7 Еще одно указание на то, что первоначальный, ставший потом рукописным «рассказ Одинцова» записан был до 1721 г.
8 Тут автор вставил в текст слово «роскатов» вместо «роскатах».
9 Тут имеется в виду Иван Татищев, руководитель Сясьской верфи.
10 Слова «царское величество» в тексте зачеркнуты автором, а после них сделана помета: «III», но пояснения к ней на дано.
11 Слова, взятые в прямые скобки, вписаны в текст более мелким авторским почерком.
12 Не очень понятно, что это за шнява и откуда она тут появилась? Раньше упоминаний о ней не было, говорилось лишь о «лодках». Не был ли это отремонтированный и приведенный ранее к крепости «Гедан»?
Так или иначе, это — самое темное место эпизода.
13 Слова «Санктпетербурскую крепость» зачеркнуты в рукописи «авторскими» чернилами, а карандашом сверху вписано: «чрез то».
14 Слова в прямых скобках вписаны в текст более мелким почерком.
15 После правки редактора и автора фраза, выделенная прямыми скобками, стала выглядеть так: „и з двумя шнявами которыя взяты были на взморье маия .6.“...»; «таинственная» шнява из начала эпизода исчезла, но там-то она осталась! — и это понудит нас в будущем еще вернуться к этому месту.
16 У Питера Г. Брюса, как видим, «Петергов» преобразовался в «Петербург», в имя города, хотя семантически оно принадлежит именно личному хозяйству царя.
17 Роман Вилимович Брюс — в 1714 г. генерал-майор, обер-комендант Санктпетербургской крепости — с 1704 до 1720 гг., — родственник мемуариста; Брюсы принадлежали к шотландскому королевскому роду.
18 Обратите внимание на рост числа «первоначальных» хижин: с четырех у Брюса — до полутора десятков у «поляка»-анонима.
19 Не очень понятно, что это означает: окна-то в Домике изначально были; может, автор говорит о стеклах?
20 Эти атрибуты, указывающие на принадлежность хором капитану бомбардирской роты, ныне утрачены и — в силу малопонятных мне причин — не реконструируются.
21 Над сооружением новых крепостных строений.
22 Речь идет о письмах из Москвы от «князя-кесаря» Федора Юрьевича Ромодановского, подтверждающих указ о награждении царя и Меншикова орденом Андрея Первозванного.

Изображение

#11 Пользователь офлайн   Александр Кас 

  • Магистр Клуба
  • Перейти к галерее
  • Вставить ник
  • Цитировать
  • Раскрыть информацию
  • Группа: Админ
  • Сообщений: 11 715
  • Регистрация: 13 Март 11
  • История, политика, дача, спорт, туризм
  • Пол:
    Мужчина
  • ГородМосква

Отправлено 11 Апрель 2013 - 17:04


IX. Что стало кульминацией июня в 1703 году


Эта глава представит читателю краткую хронику событий июня 1703 г. в юном Санкт-Петербурге и его окрестностях.

1 июня Петр I, уже из Копорья, послал в Амстердам письмо вице-адмиралу Крейсу, развивая столь любимую им тему распущения штандарта с орлом, держащим карты четырех морей — Каспийского, Черного, Белого, а теперь и Балтийского. Письмо к концу полно и неподражаемого юмора царя:

«Письмо ваше... мы в зело благополучный час восприяли, ибо как во оном вы желали, чтоб штандарт наш совершен был, також подобная виктори и на воде непразна была, то оной пред зело недавними днями чрез Божью помощь совершен (однакож о желаемом месте разспущения оному еще три мили 1 осталось), купно и з взятьем 2-х фрегат, одного имянем Едан, 10 пушек и 2 баса, второго Астрий 8 пушек и 8 басов, явил под командою вице-адмирала Нумберса, которые взяты суть от 30 добрых лодок, или карбасов. Смею и то писать, что пушек огнь претерпели и Едан уже взяли 8-ю толко; истинно то есть, понеже самовдицы суть оному. Потом вице-адмирал разсудил далее уйтить: мню, что не захотел в руках наших быть той ради причины, ято у нас ни единаго камандира равно[го] его чину при том [не] было тогда, и того для под нашей камандаю, яко капитана, быть не изволил» 262).

2 июня вернувшийся из-за границы Иоганн Рейнгольд фон Паткуль представил царю пятнадцать пунктов о будущих действиях в Польше. Устрялов пишет об этом:

«Он спрашивал: чего именно желает Государь от войны Шведской и что будет представлено королю Польскому? В случае союза с Польшею, предлагал склонить кардинала, великого гетмана и коронного подскарбия назначением жалованья. При короле учредить совет из полномочных особ, по назначению Царя, чтобы все делалось по определению совета» 263).

3 июня царь спешно послал из Копорья в Шлотбург письмо генералу Аниките Репнину, вызванное неизвестными нам, но, видимо, серьезными обстоятельствами:

«Min Her General.
Кой час сие письмо получишь, тотчас изволь выпущенный гварнизон из Капорья задержать, хотя и отпущены. Пошли за ними до самых караулов неприятелских и, буде не дошли до неприятелских караулоф, вели начальных всех взять, а буде ушли недалече, началных вели взять, а достальных задержать на месте.
Piter» 264).

Выполнить приказ Репнину не удалось: хотя он получил его на следующий день, но бывший комендант Копорья Аполлов успел уже дойти с гарнизоном до Выборга.

Тогда же, видимо, царь получил сведения о нахождении в устье Луги двух шведских торговых судов, которые он приказал захватить, что и было выполнено...

4 июня Петр I с Меншиковым прибыли к Ямской крепости — и царь в характерной для него краткой манере ответил на вопросы, поставленные ему Шереметевым:

«„Город Ямы так ли называть, как был, или как укажешь?“ — „Называть так“.
[О свинце]„...А свинцу много есть у митрополита, тайно его в Москву посылает продавать и не объявляет; чтоб кого послать и весь тот свинец, сыскав, взять“. — „Взять силою, а после деньги заплатить“.
„Кому быть в Ямах комендантом и скольким людям в гарнизоне? Откуда брать в Ямы и кому ведать кузнецами, плотниками, работниками, железом?“ — „Коменданта выбрать и людей оставить по рассмотрению и величеству крепости“.
„Милости прошу, прикажи на Московском моем дворе быть караулу, ныне покрали у меня палату с пивом“. — „Пошлем“» 265).

На следующий день, 5 июня, царь, осмотрев строящуюся Ямскую крепость, оставил инструкцию Шереметеву — блестящий образчик глубины познаний как в практике крепостного строения, так и в современной ему фортификационной науке.

Думаю, что, несмотря на весь «техницизм» этой инструкции, читателю будет небезынтересно познакомиться с ее текстом:

«1. Надлежит в фасках 2 по 3, а по нужде по 2 сажени, кроме дерну, земли быть; а ныне кладут больше камню, зело близко [к] дерну, и то дело худо, понеже дерн новый, а когда неприятель (от чего, Боже сохрани) будет брешь делать, тогда, пробив дерн, каменья сами осыплются, потому что ничем не связаны; а то можно знать, что неприятель, кроме фасов, нигде не делает брешев. Многую землю кладут на куртины 3, где не нужно, и тое б лутче класть на болверки 4.
2. Болверки конечно надобно наперед отделать, покинув куртины, и совсем отделав и поставя пушки, приняться за куртины, а пока делают болверки, в то время рубить под все куртины казармы (на которые надобно земли по крайней мере 9 фут рейнландских, а по прямому 13; а для высоты земли опустить их в землю по самый камень), которые великое убежище солдатам от бомб и подспорье земляной работе, ибо не надлежит при казармах валу толще 3 или 4 сажен быть.
3. Ради поспешения работы надлежит всех солдат из лесов и от дерну взять к работе и к рубке казарм (чего зело много), а леса возить и рубить также и дерн драгунам, по половине полка каждого в день, разделя оный по местам, куда кому оные возить и по чему на день, дабы болверк в 10 дней, а весь город в 4 недели от сего числа конечно бы сделать, понеже великое дело в том состоит.
4. В каменном городе 5 у той стены, что к Луге, изнутри надлежит сделать казармы о дву жильях [этажах] широки, а стену каменную для ея худобы, разломать несколько, и потом сверх оных казарм во всю стену зделать батарею высотою против каменной стены, с которой возможно очищать все поле за рекою.
5. Надлежит пороховых 3 погреба сделать (то есть: подо всякою куртиною один), на которых две сажения надлежит быть земли; также наугольную башню, которая стоит к полю, сверьху насыпать землею, а своды оба подпереть столбами и ветхие места поправить.
Piter» 266).

Оставив эти инструкции Шереметеву, царь и губернатор уехали в Шлотбург — и, таким образом, намерение Петра ехать в начале июня на Свирь опять не осуществилось (зря Яковлев с Кочетом готовили капитану светлицу и съестные припасы).

8 июня Шереметев прибыл в Яму, куда привел свежий морской трофей и где прочел инструкцию царя...

В тот же день в Москве вышел № 18 «Ведомостей».

В нем от 4 мая из Стокгольма писали о войске, идущем в помощь Шлиппенбаху и Кронъйорту, а от 11 мая из Дрездена сообщали:

«С Москвы в пяти неделях приехал кавалер 6 с ведомостью, что царское величество великую силу в собрании имеет, и о никаковом мире с шведом слышати не хощет, но паче короля польского намерен денгами и людми к войне приговаривать» 267).

На следующий день — 9 июня — Шереметев писал в Шлотбург о весьма курьезном случае — взятии шведского судна нашими драгунами с применением новинки — конной (вернее, даже не конной, но какой именно — разъяснится позднее) артиллерии:

«Суда, которые ты, Государь, изволил видеть, взяли и привезли, и дорогою встретили судно больше тех, и с парусом взяли, а люди, которые были на том судне, ушли в лес, а они то судно проводили на море, чрез реку по наших стреляли, толико ничего не учинили. А наши по них стреляли из мартиров конных, и они, Шведы, от них бежали и лаяли: черт де вас научил, а не люди; и хорошо зело действовали и далеко брали...
Город при помощи Божией строитца неоплошно» 268).

Прибыв в Шлотбург, царь 12 июня — в день Петра Поворота 7 писал в Москву Тихону Никитичу Стрешневу:

«Как сие письмо вашей милости дойдет, изволь, как скоро можно, порутчика Свейского, которой перед начатьем самой осады Нарвы 8 послан был с письмом во Псков и там задержан, сюда присласть: есть здесь в нем нужда» 269).


Шлотбург был сейчас дипломатическим центром России — и в тот же день Петр подписал грамоту королю Августу: он готовил ее, видимо, уже дней пять вместе с канцлером Головиным.

Речь в ней шла о назревших в последнюю пору сложных проблемах русско-польских отношенией: в частности, о связанных с миссией Паткуля, который, будучи послан в Польшу, вел там себя независимо и по отношению к полякам вызывающе, к примеру, самовольно повернув назад идущие на украинскую Белую Церковь польские войска.

Петр обещал Августу урезонить Паткуля и не помогать восcтававшим против Польши казакам Самуся и Палея.

Царь писал даже, что бунтующие казаки принадлежат скорее Августу, нежели ему, Петру, заявляя, что «между Речью Посполитой и казаками за экспромиссора [посредника] быть не желает» 270).

18 июня адмиралтеец Федор Апраксин послал из Воронежа на Неву письмо о смерти корабельного мастера Терплия, о строении судов, кузнецах, учении драгунов.

Это письмо в скором времени займет свое место в истории молодого Санкт-Петербурга и потому достойно особого тут упоминания.

В тот же день в Москве вышел № 19 «Ведомостей», в котором помещено было цитировавшееся ранее сообщение от 12 мая из Берлина о намерении царя Петра идти на Ниеншанц и в Лифляндию, а также о его приказе построить шесть боевых кораблей в Ладоге 271): известие, как мы знаем, неверное (царь собирался спустить шесть судов на Сяси, а не на Волхове), но отзвуки его мы встретим позднее в донесениях, отправленных из Москвы в Вену резидентом Плейером.

Около трех недель шли в эти дни в Шлотбурге переговоры Петра I и Головина с представителями Великого княжества Литовского, тоже входившего в Речь Посполитую, однако на дипломатическом фронте действовавшими самостоятельно.

Меж тем 19 июня (как следует из сообщения «Ведомостей» от 5 июля 1703 г.) произошло и еще одно событие, о котором мы узнаем из письма резидента Плейера от 17 июля:

«Сюда пришло известие, что в прошлом месяце июне несколько русских отрядов вышли из лагеря, расположенного у Ям и Копорья в 3 милях от Нарвы, где они окопались и внезапно наткнулись в кустаринке на шведский отряд, который их отбросил назад. Однако когда об этом услышал г. фельдмаршал Шереметев, он выступил с мощным отрядом в поход, а так как он тем временем получил известие, что у этих шведов имеется сильный резерв, который ведет нарвский комендант [генерал Горн], присоединивший к своим частям еще несколько отрядов, он пошел на хитрость, чтобы отвлечь их, а за лес направил казаков и татар, и когда он вступил со шведами в бой, казаки и татары вышли через лес в тыл врага и привели его в замешательство и преследовали до Ивангорода.
По слухам, при этом погибла вся шведская пехота, а из конных многие утонули в реке. Хотя у русских осталось из первого отряда 500 человек, однако в последующем деле они взяли в плен 28 высших и низших офицеров и 300 рядовых» 271).

Победа была внушительная...

20 июня Иван Немцов занес в свой «Юрнал»:

«В 20 д. Иван Синявин к нам 9 приехал» 272).

Через день — 22 июня — новая запись в «Юрнале»:

«В 22 д. тоесть во вторник спустили наводу галиот именуемый куриер» 273).

Галиот «Курьер» был первым судном, спущенным на Олонецкой верфи после приезда новой партии корабелов-бомбардиров.

В этот день, отвечая царю из Москвы на требование прислать в Шлотбург поручика Иоганна Васмана, Стрешнев писал:

«И того порутчика пошлю к вашей милости завтрашнего числа с подьячим и с солдаты, и прикажу ехать с поспешением...
Салдат тысяча человек вышли с Москвы на сей неделе в Шлотбурх вместо тех, которые посланы были в Шлотбурх, а тем салдатам Борис Петрович [Шереметев] велел к себе; а впредь сколка наберу, и вышлю в Шлотбурх, а высылать стану по тысячи человек» 274).

Это письмо вскоре тоже займет свое место в истории строительства Санктпетербургской крепости.

В тот же день в Шлотбург явился Глуховской сотник Алексей Туранский с обращенными к царю вопросами гетмана Мазепы о том, как вести себя с турками и «шаткими» запорожцами, и с доносами на полковников Искру и Миклашевского: последнего заподозрили в тайных сношениях с Литвой.

Мазепе велено было «следить за ним», несмотря на то, что в Шлотбурге и шли переговоры с литовскими дипломатами 275).

24 июня — в день рождества Иоанна Предтечи (он же — Иванов день, или Юханнус по-фински) — Петр I написал королю Августу об отпуске посланника Аренштедта, ввиду скорого прибытия нового посланника — Вицлебена.

В тот же день царь отослал в Москву Тихону Стрешневу обычный по требовательности и даже жестокости указ:

«Предлагаю вам, чтоб всем нетчикам, которые не явились к смотру вашему с Борисом Петровичем стать здесь в Успеньев день 10, под смертною казнию; а которые не станут на смотр, и тех сыскивать и сажать, сковав, по тюрьмам до указу; а поместья и вотчины, дворы и животы отписывать, и послав указ о том на Поместный приказ. Также всем обретающимся по домам царедворцам стать к сроку ото всех дел на смотр декабря в 1 числу.
Piter» 276).

Стрешнев был адресатом и письма царя, посланного в Москву на следующий день — 25 июня:

«Мы здесь получили [в мае] ведомость от коменданы Нарвского Горна, что он имеет указ о картеле 11. И того для извольте гораздо быть ласковее полонникам, и чтоб пустить вместе (также и Книпера 12 в дом свой) и позволено б было в церковь выехать и к ним ходить, только бы при свидетелях и чтоб тайно не говорили» 277).

Судьбе угодно было сделать так, что именно 25 июня 1703 г. из двух совершенно независимых друг от друга документальных источников впервые стало известно о строительстве на реке Неве Санктпетербургской крепости (раньше я уже упоминал об этом). Это побуждает выделить более подробное повествование о них в отдельный эпизод этой главы.

* * *

В 1903 г., к двухсотлетию Петербурга, князь Николай Васильевич Голицын выпустил книгу, которую назвал интригующе: «Петербург или Петрополь? (Новое свидетельство об основании Петербурга)». В ней он рассказал о случайно обнаруженных документах, которые находились в Митавском архиве герцогов Курляндских (Митава была с 1561 до 1795 гг. столицей Курляндского герцогства; ныне это — город Елгава в Латвии). Это была переписка главы Посольского приказа генерал-адмирала Федора Алексеевича Головина с Павлом Никифоровичем Готовцевым, урядником Преображенского полка, рядовым бомбардирской роты, состоявшим резидентом российского правительства при Жмудском старосте князе Григории-Антоне Огинском.

Голицын привел в своей книге реквизиты переписки: Митавский герцогский архив; отдел «Великая Северная война», № 263 — 1308, пачка 191. Правда, о нынешнем состоянии и местонахождении архива я, к сожалению, не осведомлен.

Этапы переписки таковы: 2 мая 1703 г. Головин сообщил Готовцеву меж другими сведениями о взятии Канцев.

26 мая — о сражении за Копорье.

15 июня — о взятии царем Петром и Меншиковым двух шведских судов на взморье.

Наконец, 25 июня последовало еще одно сообщение «из обозу от Шлотбурха»:

«Войска Великого Государя стоят ныне в Ингрии и чинят непрестанные на отвращение неприятеля паники; и о том послано к тебе ради ведомости особое письмо, скажи о сем кому следует. И делают две крепости зело изрядные, чтоб неприятелю к тому приступу не было» 278).


Голицын так комментировал эти строки канцлера Головина:

«Впервые в этом письме встречается указание на постройку в устье Невы нового города. Нет сомнения, что под одною из крепостей Головин разумел ту, которая заложена была на острове Иени-Сари.
Менее определенно можно высказаться относительно второй. Не разумел ли Головин укрепления Ниеншанца-Шлотбурга, или возведенную на Выборгской стороне новую крепость, о которой упоминает австрийский резидент Плейер в своем донесении от 25 июня 1703 г.» 279).

Три замечания относительно комментария Голицына.

Первое. В устье Невы строился еще не город, а крепость (ее называли «городом», но подразумевали «фортецию»!).

Второе. Относительно второй крепости сомнений быть не может: это — Ямская крепость, а не те мелкие укрепления или батареи, что создавались в дельте Невы помимо Сактпетербургской фортеции.

Неуверенность Голицына относительно так называемой «второй крепости» произошла от того, что он пользовался не совсем точным переводом из Плейера.

Третье. Хотя Плейер и упоминает Ниеншанц-Шлотбург, но его укреплять не стали.

Послание Оттона-Антона Плейера и есть то второе документальное свидетельство, в котором поминается о новом строительстве на Неве. Я уже цитировал часть этого послания в главе III: «Что на сей счет говорят исторические источники?».

А сейчас приведу из него более крупный фрагмент, поскольку в нем содержатся и другие интересные сведения:

«С литовским посольством, к которому поначалу относились едва ли не с насмешкой, после получения вести о союзе литовцев с польским королем и предложения совместно направить оружие царя и литовцев против шведов стали обращаться учтивее, и с удовольствием оставили его на прежнем месте [при Шлотбурге]. Однако в лагере ожидают другого великого посольства от польского короля и от всей Речи Посполитой 13.
Шведские корабли, которые пришли тогда для деблокирования Ниеншанца и два самых активных из которых русские захватили, теперь получили в подкрепление еще 6 судов, их стало 13, и они все еще остаются в том же месте, днем подходя немного ближе к гавани, ночью отходя от нее на большое расстояние 14.
Русские не только очень хорошо укрепляют фортецию Ниеншанца, но и возводят недалеко от нее новую мощную крепость, основав укрепления в миле от фортеции, в устье реки Невы на острове, выгодно расположенном у моря, где работают 20 000 человек. Она должна быть вся из камня.
Царь уехал на свои чугунолитейные заводы, которые находятся у шведской границы на Онежском озере.
Оттуда он приведет к Ниеншанцу несколько построенных за это время военных кораблей. Кроме того, с большим усердием оснащают фрегаты, чтобы еще в этом году выйти в море или принять участие в осаде Нарвы, которая еще в сущности не началась, однако уже захвачены два очень важных места, Ямы и Копорье.
При здешнем дворе проявляют большое недовольство прусским королевским двором, потому что он не хочет помочь царю и польскому королю, ведущим войну против шведов.
Как по секрету сообщил мне один близкий человек, на ассамблее в лагере [Шлотбурга], где присутствовал и царь, он велел шутам сильно побить бранденбургских офицеров и хотел отдать приказ об их аресте за действия их короля. Однако г. фон Паткуль предотвратил это и воспрепятствовал этому, указав царю на то, что эти люди уволены от службы прусскому королю и служат здесь как свободные люди, да и без того не могли бы отвечать за поступки своего короля, а кроме того лишь немногие из них были бранденбургскими подданными, и, следовательно, они пострадали бы невинно.
Вскоре после этого в Москву должны были отправить курьера с приказом дать выволочку бранденбургскому резиденту [Кейзерлингу], но г. фон Паткуль, указав на плохие последствия, которые это может иметь, воспрепятствовал также и этому, приведя существенные доводы: как то, что у Прусского короля еще есть время, — и таким образом царский гнев теперь усмирен. Ограничится ли [царь] этим, покажет время» 280).

Это известие — одно из начальных — о строении Санктпетербургской фортеции свидетельствует, во-первых, что и компетентные источники Плейера бывали не совсем точны (царь, скажем, не уезжал «на заводы» — он уехал к Копорью и Ямам), а во-вторых, что уже к середине июня Паткуль прибыл в лагерь при Шлотбурге — и стал играть немаловажную роль в буднях царского двора.

А теперь последуем в хронике июня дальше...

* * *

26 июня в «Юрнале» появилась новая запись:

«В 26 д. отпущен в Шлотбурх сЫваном Володимировым» 281).

Запись эту логично трактовать так, что спущенный на воду четыре дня назад галиот «Курьер» направился под командой капрала Ивана Володимерова по Ладоге и Неве к Шлотбургу, куда Иван должен был попасть, — и попал! — к 29 июня.

В тот же день в Москве вышел № 20 «Ведомостей», сведений об Озерном крае не содержавший.

День 28 июня стал знаменательным в жизни военного лагеря, расположившегося у Шлотбурга: российские дипломаты во главе с канцлером Головиным подписали «Трактат с Речью Посполитою Литовскою».

В «Трактате» говорилось, что «послы от великого княжества Литовского» были избраны «на тот чин на генеральном съезде Виленском нынешнего 1703 году марта в 15 день, за позволением Его Королевского Высочества, государя нашего» Августа II.

Констатируя окончание переговоров «с назначенным на то» царем Петром «ясновельможным Его Милости господином министром, ближним боярином и адмиралом и Посольской канцелярии наивысшим президентом и наместником Сибирским и кавалером Федором Алексеевичем Головиным», послы «обнадеживали именем народу Литовского», что будут оказывать царским войскам на земле Литвы вспомоществование войском, товарами и припасами за деньги россиян.

Заявив, что, разоренные «королем Свейским», литовцы «не могли бес помочей денежных... монарха Московского впредь войны Свейской вести», договорились о получении на свои военные расходы 30 000 «московских денег» и 300 000 золотом.

Россияне обязались не искать мира с Карлом XII без участия Речи Посполитой, в том числе и Литвы.

В свою очередь послы великого княжества Литовского обязались выступить против ведения какой-либо иной войны, кроме военного противодействия шведам.

Тогда же, 28 июня, Петр I дал аудиенцию послам: канонику Бялозору, старосте Халецкому, судье Хржановскому и подкаморному Домбровскому. Послы благодарили царя «за деньги и войска», — а царь отвечал, что слова их «приемлет благоприятно».

Специально отмечено было, что «о котором ЕЦВ вспоможении злым образом недоброхотящие... вместо всякого благодарного приношения за оное... клеветами и лжами в народ вмещати не устыдятся, будто некоторые земли, аж пореку Березину, проданы быти имеют за те данные деньги в сторону ЕЦВ, чего никогда ни от кого никаких предложений при дворе ЕЦВ не бывало».

Особо отмечалось, что договорное дело «чинилось в обозе под Шлотбурком, прежде сего Нишанцом названным, лета 1703-го месяца июня в 28 день» 282).

Дата эта является завершающим днем первой в истории Санкт-Петербурга дипломатической акции, о которой историки наши либо вообще ничего не пишут, либо упоминают ее достаточно невнятно и без должного понимания ее значения.

В этот день окончился Петров пост — и, надо полагать, по такому случаю состоялось некое пиршество, впрочем, вероятно, не слишком обильное в ожидании завтрашнего празднества: не только Петрова дня, но и дня, в который в валах Санктпетербургской крепости были уже построены первые казармы.

Не случайно на письме Федора Апраксина, посланном 18 июня из Воронежа и полученного на Неве как раз в этот день, сделана была знаменитая надпись:

«Принета с почты в новозастроенной крепости: июня 28 день 1703-го» 283).

Эта запись подтверждает, что к 28 июня, уже «новозастроенная», крепость не имела, однако, еще официального имени.

Его она получит назавтра, в Петров день — и поскольку день этот в истории города немаловажен, я опять-таки выделю его в своей хронике в отдельный эпизод...

* * *

Прежде всего надо сказать о том, как именно велось строительство крепости.

Тут я хочу прибегнуть к большой цитате из статьи Ванды Андреевны Бутми «Начало строительства Петропавловской крепости», опубликованной еще в 1959 г., но сохранившей исследовательскую ценность по сию пору:

«В 1860 г. в статье „Петербургская старина“ П[етр] П[етрович] Пекарский, описывая начало строительства Петербурга... воспроизвел с большой силой чувства картину тяжелого труда работных людей и солдат.
В этой части статья Пекарского послужила тем источником, из которого черпали сведения почти все авторы, писавшие о начальных годах существования крепости и о положении ее первых строителей. Со временем сведения, сообщенные Пекарским, стали повторяться без ссылок на его статью.
В частности, много раз приводились слова: «всю землю к строению рабочие носили... в полах своей одежды или на плечах в небольших рогожных мешках» 15.
Описание это обрастало подробностями и в конце концов возникло представление о малопродуктивной, технически несовершенной и неорганизованной работе, которая могла быть завершена в течение короткого северного лета лишь благодаря огромному числу людей, ее выполнявших.
В действительности же 20 000 солдат и работных людей были заняты не переноской земли в полах своих кафтанов, а значительно более сложными работами...
Данные ясно свидетельствуют о том, что под крепостные валы между бастионами Зотова и Меншикова в качестве фундаментов в слабый илистый грунт были заведены ряжи 16.
Вместе с тем есть полное основание считать, что земляные укрепления были сооружены на ряжах не только с «Корельской стороны»...
Устройство ряжевых фундаментов при возведении земляной крепости было вполне оправдано. Для сооружения свайного основания при слабых грунтах потребовались бы сваи очень значительной длины, а общее их количество под укрепления крепости составило бы более 40 000 штук. Ряжи же при сравнительно малом заглублении обеспечивали вполне достаточную устойчивость крепостных сооружений. Звено ряжа сразу укрепляло большой участов грунта, а общее число звеньев могло исчисляться восемью-десятью тысячами. В военных условиях, когда крепость требовалось возвести в кратчайший срок, другой способ был бы неприемлем.
В... документах неоднократно упоминаются также [бревенчатые обруба 17]. Укрепление низа стен обрубами было вызвано тем, что крепость... на всем протяжении своих валов должна была омываться водой... Стены крепости, основанные на ряжах и укрепленные по низу обрубами, заключали в себе казарменные помещения... В бастионе Меншикова несколько казарм было уже готово к концу июня 1703 г.

...Размещение крепости вблизи болотистой равнины позволило употреблять при возведении валов землю, считавшуюся наиболее пригодной для этой цели. Болотная земля давала большую осадку и, в отличие от более сухой и песчаной земли, ложилась очень плотным слоем. Наружные склоны валов обычно одевались дерном 18. Укладка производилась дернинами, имевшими форму „как клин, чем колет дрова“. Эти „клинья“ клали в лицевую поверхность вала „толстым краем наружу“ 285). Каждая дернина укреплялась к земле деревянной спицей. Нередко внешние склоны земляных валов (эскарпы) обшивались тесом. Была ли сделана со временем такая обшивка снаружи Петропавловской крепости, неизвестно. Но изнутри ее стены действительно были зашиты деревом. Их оформление хорошо видно на аксонометрическом чертеже „S Петрополис 1703“» 286).

И вот теперь, представив, какого рода работа шла в мае—сентябре 1703 г. на Заячьем острове, вернемся в день 29 июня — в Петров день...

«Петр и Павел день на час убавил», — говорит русская пословица о Петрове дне, то есть дне святых Петра и Павла, «Пиетари и Пекка» по-карельски и по-фински. Вот что написал об этом дне в своем «Журнале государя Петра I» барон Генрих фон Гюйсен:

«Праздник Апостолов Петра и Павла Его Царское Величество изволил торжествовать с набоженством 19 и веселием звычайным [привычным] в вышепомянутой Санктпетербургской крепости. Банкет был в новых казармах, которых тогда в Болверке Генерал-губернатора Александра Даниловича Меншикова уже сделано было» 287).

А теперь напомню, во что превратил это краткое сообщение Гюйсена Петр Николаевич Петров в своей «Истории Санкт-Петербурга»:

«29 июня 1703 года [Петр] отправил на островке Иени-Сари, по местной обстановке, даже роскошное празднование, с обедом, тостами и пальбою из орудий, после молебствия, совершенного Митрополитом Новгородским Иовом, вызванным сюда для совершения закладки, среди очерченной крепости, — церкви во имя святых апостолов Петра и Павла» 289).

Это Петров писал в 1885 г., ни словом не оговорив, откуда он почерпнул все эти красочные, тщательно расписанные детали и подробности.

Сам ли он их додумал — или взял из каких-то неизвестных нам источников? Тогда почему он на эти источники не сослался? Боюсь, потому что таких источников не было...

А спустя три года в газете петербургских архитекторов «Зодчий» Петров сопроводил это свое беллетристическое сообщение еще большими «подробностями».

Это стоит почитать!

Указав для начала, что царь, якобы, вернулся из «лодейнопольского похода» 25 мая (почему автор назвал именно этот день, непонятно: ведь уже 20 мая Петр отослал из Шлотбурга письмо Досифею — и потому даже все сторонники гипотезы о его отсутствии 16 мая на Неве говорят, что 20-го он там уже был), Петров уверяет нас, что более месяца после этого царь искал место для крепости:

«Он успел в это время обследовать все течение Невы и, выбрав Заячий островок, посреди разбитого плана 20 приказал наскоро соорудить род открытой с боков залы, с полом однако и покрытием 21.
Царь решил в свое тезоименитство в этой, наскоро поставленной, галерее 22 изготовить угощение; приказал собрать рабочих, землекопов, поселян и солдат 23; назначил подле походной церкви разбить палатку на Заячьем острове и в палатке совершить торжественное соборное богослужение, а после него водосвятие с пальбою из пушек после молебна и при питье заздравных тостов за обедом 24, угощая начальников и рабочих 25.
Архитекторы знают лучше всех, что подобное угощение и молебен бывают при закладке. Следовательно, узнав о всех обстоятельствах празднования Петром своих именин в 1703 году 26, ни один архитектор не усомнится в том, что 29-е июня 1703 года было днем закладки Петропавловской крепости 27 и с тем вместе начатием Петербурга.

Хотя работы предварительной закладки несомненно должны быть — без них не может быть и закладки 28, но только отпраздновав и начав там вести первую борозду рва по пробитой линии 29, Петр I имел уже Петербург, как нечто осязаемое, а потому 1 июля выставил сам место отправления [письма] «С.Петербург».

Может ли быть что точнее и неопровержимее этого свидетельства, уничтожающего окончательно произвольную дату 16-го мая?!

Не Троицком, не Тринитатс-бургом, не Троицким укреплением, а городом св. Петра желал и наименовал основатель невской столицы любимое свое пребывание на месте славного подвига, ясно не по чему другому, как по дню самого заложения» 290).

Несмотря на темноту многих выражений и дурно-беллетристическую фантазию приведенного отрывка, в нем все же есть и то здравое, что в «ереси» Петрова вообще содержится.

Речь идет об акте наименования города.

Его, правда, часто путают с другим актом, но об этом речь пойдет ниже.

А пока — забежав в нашей хронике несколько вперед — поведем еще раз речь о переписке канцлера Головина с резидентом Готовцевым, о которой поведал нам в 1903 г. князь Николай Голицын в книге «Петербург или Петрополь?».

16 июля в письме генерал-адмирала встречаем короткие, но важные для истории города строки:

«Сей город новостроющийся назван в самый Петров день, — Петрополь, и уже оного едва не с половину cостроили» 291).

12 августа в Митаву отправилось еще одно послание Головина, помеченное: «Из Петрополя» — и по этому поводу князь Голицын уверенно заметил в своей книге:

«Можно утверждать с достаточной достоверностью, что Петербург был окрещен Петрополем тем самым Головиным, который являлся автором письма к Готовцеву» 292).

Во второй главе этого раздела упомянут очерк профессора Алексея Владимировича Предтеченского «Основание Петербурга». Он пишет о наименовании города:

«Письма Головина не оставляют сомнения в дате наименования крепости, но в то же время они являются новым подтверждением того, что постройка крепости началась до 29 июня.
Крепость получила название Санкт-Питербурх — так она названа в „Журнале“, в „Книге Марсовой“ и почти во всех документах, написанных или полученных в ней после 29 июня. Только в нескольких случаях встречается название Петрополь: письмо Петра Огинскому от 16 июля помечено Петрополем 30, на проекте договора Петра с Августом имеется скрепа Ф. А. Головина: „Статьи, которые посланы по указу великого государя 1703, июля в 16 день, от Петрополя“, в письме князя Б. А. Голицына Петру от 17 августа Петербург называется Питерпол да в только что приведенном письме Головина Готовцеву сообщается, что крепость названа Петрополь. На гравюре „Новый способ арифметики, феорики или зрительные“ (Москва, 1705) 293) было воспроизведено изображение крепости с надписью на нем: „S.Петрополiсъ, 1703“...» 294)

Изображение
Федор Никитин, Михаил Петров.
Фрагмент офорта 1705 г. «Новый способ арифметики, феорики или зрительные…» с одним из первых изображений Санктпетербургской крепости и церкви святых апостолов Петра и Павла (мы видим ее еще без шпилей на башенках), а также с надписью, запечатлевшей недолго бытовавшее неофициальное наименование новой крепости: «Петрополис».


Добавлю еще ряд упоминаний греческого имени города.

6 июля 1703 г. генерал Аникита Иванович Репнин писал «из Петрополя» к иерусалимскому патриарху Досифею.

8 июля сторожу Мастерской палаты Григорию Яковлеву была выдана подорожная, предписывающая ему ехать —

«...от Петрополя до Шлисенбурха, до Ладоги, до Великого Новгорода, до Вышняго Волочку, до Торжку, до Твери, и до Клину, и до Москвы» 295).

Еще одно письмо послал «из Петрополя» 12 августа Головин.

Наконец, Меншиков отправил 17 октября письмо олонецкому коменданту Яковлеву, тоже пометив его: «Из Петрополя».

Многочисленные упоминания «Петрополя» встречаем мы и в сочинении Андрея Богданова «Описание Санкт-Петербурга». Тут ясна становится идея наименования крепости (города) таким названием: сопоставление его с Константинополем, который получил название по имени Константина Великого.

Богданов пишет, например, в комментариях к «Описательной похвале...» Гавриила Бужинского:

«Константин Великий для лучшей государства своего ползы... построил себе Новый Град, и наименовал во имя свое Константинополь, и от Ветхаго Рима перенесе престол свой в Новый свой созданный Град. Сему подражая, Петр Великий для пользы Всероссийской Империи, при Балтийском сем Море, создал во имя свое Новый Град Петрополь» 296).

Нет сомнения в том, что Головин руководствовался сходными соображениями. Однако, несмотря на высокую идею, греческое имя так и не прижилось, если не считать, скажем, более позднего упоминания его в пушкинском «Медном всаднике», где «Петрополь» всплывает, «как тритон, по пояс в воду погружен».

Предтеченский замечает по поводу «Петрополя»:

«Надо думать, что название Петрополь никогда не носило официального характера и бытовало лишь короткое время. Нет оснований предполагать, что Петр когда-либо серьезно задумывался над возможнстью назвать новую крепость Петрополем.
Переименование Нотебурга, Ниеншанца, Ям на голландский манер заставляет думать, что для вновь построенной крепости он не имел причин сделать исключение и назвать ее не по-голландски, а греко-византийским названием, заимствованным с языка, всегда остававшегося чуждым Петру.
Мысль о названии крепости именем того святого, в честь которого получил свое имя Петр, была для Петра не новой. Еще в 1697 г. Петр назначил боярина А. С. Шеина командовать войсками, отправляемыми в Азов. Ему было поручено построить на северной стороне Дона против Азова крепость, которая стала называться крепостью святого Петра. Через шесть лет опыт был повторен, и основанная на берегах Невы крепость получила такое же название, но только не по-русски, а по-голландски, что не может вызывать удивления после путешествия Петра за границу» 297).

Князь Голицын не преминул, правда, в свое время заметить:

«Нельзя, тем не менее, не признать, что имя, которым Головин первоначально окрестил новый городок на берегах Невы, это греко-византийское название „Петрополь“, сроднее и ближе русскому слуху, чем чуждое ему шведско-голландско-немецкое „Санкт-Петербург“» 298).

Надо, правда, припомнить, что первоначально имя «Санкт-Петербург» воспринималось как имя города, названного исключительно по имени самого царя (что дополнительно роднило этот топоним с изобретенным канцлером Федором Головиным греческим «Петрополем»). «Ведомости», к слову, так поначалу и писали:

«И тое крепость на свое государское имянование, прозванием Питербургом, обновити указал» 299).

Приведу тут и еще один любопытный пример, когда — впервые, пожалуй, в исторической литературе — произнесено было еще одно, сугубо русское название, употребленное, правда, в иноязычной книге грека Антония Катифоро, однако в переводе россиянина Стефана (надо полагать, Степана) Писарева:

«ВЕЛИКИЙ ПЕТР восхотел создать Город, и наименовать его Своим Именем, ПЕТЕРБУРГ, то есть ПЕТРОГРАД: посвятив оной Святому, Славному и Первоверховному Апостолу Петру» 300).

Так греческий автор соединил три идеи: ввел в топоним города имя царя, соотнес этот топоним с апостолом Петром и впервые употребил сугубо российское звучание его.

Последнее сделал и Пушкин в том же «Медном всаднике», где уже в первой строке текста самой поэмы (не «Вступления»!) появился «омраченный Петроград».

Однако на практике это осуществили только в 1914 г., с началом русско-германской войны, когда голландское имя города расценено было весьма патриотичными, но малоосведомленными советниками Николая II как топоним сугубо германский, с коим сии патриоты смириться не пожелали.

В дальнейшем переименование города шло по тому же самому пути русификации топонима, но замешанной инициаторами уничтожения «петровщины» в имени города уже и на политике.

В «Ленинграде» их, помимо политического содержания, устраивало многое. И явно старорусский «град», и сугубо по-российски звучавшая фамилия «Ленин». Правда, лишь немногим знатокам известно было, что фамилия эта встречалась среди жителей Васильевского острова еще в Писцовых книгах 1500 г. И уж совсем никто не решался упоминать, что позже она принадлежала дворянскому роду, обитавшему в Питере долгие десятилетия.

А о том, что малоизвестному революционеру Ульянову она досталась от этих Лениных в качестве псевдонима по чистой игре случая, возможно стало заговорить лишь совсем недавно 301).

Так что можно, в принципе, понять тех — современных уже не Петру I, а нам — людей, которые несколько оторопели, узнав в 1991 г., что городу с таким вроде бы вполне российским именем, как «Ленинград», будет возвращено первоначальное его «шведско-голландско-немецкое» наименование.

Лишь спустя время хотя бы часть этих оторопевших было людей начала осознавать, что топоним «Санкт-Петербург» — не только европейский, но и очевидно российский, будучи именем великого русского города.

Ведь вот и Андрей Богданов еще размышлял в своем комментарии к «Описательной похвале...» Гавриила Бужинского:

«Имя Санктпетербург что есть. — Имя „Санктпетербург“ по силе грамматической значит имя пресложное, которое сложено из трех имен, или слов, тако: Санкт-Петер-Бург, то есть Град-Святаго-Петра, или просто значит: сей Град наименован во Имя Святаго Апостола Петра» 302).

Это толкование видится самым что ни на есть современным.

Чтобы завершить «тему князя Голицына», хочу познакомить и с его позицией, связанной с «ересью» Петрова.

Голицын поставил перед собою три вопроса: произошла ли закладка Санкт-Петербурга 16 мая? была ли она совершена в присутствии царя Петра? считать ли днем закладки 29 июня?

На первый вопрос он ответил кратко и ясно:

«16 мая было днем начала работ по сооружению безымянной крепости на берегу Невы» 303).

Отметив, что Головин ни слова не написал Готовцеву ни о закладке крепости 16 мая, ни о присутствии на ней Петра I, князь деликатно отказался решать второй вопрос:

«Мы считаем себя вправе... не затрагивать этого вопроса в настоящем случае» 304).

Итоговое же его рассуждение было таким:

«29 июня последовало „освящение“ новой крепости, „окрещение“ ее Санкт-Петербургом (или Петрополем — в устах Головина).
Спрашивается, когда же произошла „закладка“ Петербурга в современном значении слова?
Мы считаем себя вправе утверждать на основании приведенных выше документальных данных и построенных на них соображениях, что такой „закладки“ не было вовсе.
16 мая на берегах Невы не было никакого торжества, начали лишь копать фундаменты и рубить срубы.
29 июня было большое торжество, но уж это не была „закладка“; современник и очевидец всего две недели спустя пишет, что уже выстроили „едва не половину“ города: какая же может быть „закладка“, когда половина города построена?» 305).

Иными словами, князь Голицын безусловно отверг тезис Петрова о дне 29 июня как времени закладки Санкт-Петербурга.

Однако на то, чтобы опровергнуть «довод номер один» Петрова об отсутствии царя Петра 16 мая на Неве у Голицына ни решимости, ни, главное, достаточных аргументов не нашлось. Господь, как говорится, ему судья.

* * *

Сделаем тут небольшое отступление, обратимся к чуть более раннему времени 1703 г.: к февралю.

Ведь 3 февраля Петр уже совершил подобное празднество, о котором в тот же день сообщил в письме к Меншикову (выше я и привел его полностью, и ссылался на него, цитируя слова о «грядущих воротах», но теперь стоит привести отрывок из него еще раз):

«Мейн Герц.
Мы по слову вашему здес слава Богу веселилис доволно, не оставя ни единаго места. Город по благословению Киевскаго именовали и купно с болверками и воротами пили на 1 вино, на 2 сек, на 3 ренское, на 4 пиво, на 5 мед и у ворот ренское...
Из Оранибурха, в 3 ден февраля 1703.
Последния ворта Воронежския свершили с великой радостию, поминая грядущая» 306).

Что, кроме всего прочего, в этом письме любопытно?

То, что празднество наименования крепостцы Ораниенбург было построено весьма близко к тому «сценарию», что и в конце июня на Неве. Только в феврале это было сделано в смеховой, пародийной интерпретации.

То же, что и на Неве, «набоженство», только в феврале-то роль «Ианикия митрополита Киевского и Галицкого» исполнил не настоящий полковой священник, а член Всешутейшего собора Иван Алексеевич Мусин-Пушкин, а «Гедеона-архидиакона» — князь Юрий Федорович Шаховской.

То же — и в феврале, и в июне — «веселие звычайное» в ходе «банкета» с питьем многочисленных бокалов на каждом бастионе и у каждых ворот.

И наконец, крепостца получила свое имя после того, как завершена была ее постройка...

* * *

И еще один вопрос.

Вспомним, что Петров писал, будто на Заячий остров вызван был из Новгорода митрополит Иов «для совершения закладки, среди очерченной крепости, — церкви во имя святых апостолов Петра и Павла».

Самое поразительное, пожалуй, обстоятельство заключается в том, что если факт наименования крепости и города подтвержден многими документальными свидетельствами (прежде всего — письмом генерал-адмирала Головина к резиденту Готовцеву), то факт закладки 29 июня собора Петра и Павла, а также участия в этой закладке новгородского митрополита Иова не подтвержден ни одним современным событию документом.

Впервые об Иове упомянул в своей цитированной ранее рукописи «Описание Санктпетербурга...» Андрей Богданов. Правда, точной даты закладки собора он не назвал, отметив лишь:

«Соборная Церковь Святых Первоверховных Апостолов Петра и Павла, деревянная, видом крестообразная, о трех шпицах, на которых шпицах по воскресным дням и праздничным подымалися вымпелы.
Расписана была по каменному маниру жолтым мрамором и освящена была оная Первосвященным Иовом, Митрополитом Новагородским, 1703 году» 307).

Почти нет сомнения, что именно эти слова Богданова являются источником ошибочной уверенности Петрова в том, что Иов, будто бы, освящал в 1703 г. Петропавловскую церковь.

Однако утверждение Богданова ошибочно.

Митрополит Иов в 1703 г. в Петербурге не бывал.

Еще в 1861 г., в пятом томе духовного учено-литературного журнала «Странник» историк Илларион Чистович опубликовал статью «Новгородский митрополит Иов. Жизнь его и переписка с разными лицами».

В ней, в частности, автор пишет:

«В 1704 и 1711 г. Иов сам был в С.Петербурге и, в первое из этих посещений, 1-го апреля освятил деревянную церковь Петра и Павла в крепости — первую из петербургских церквей» 308).

Эти слова подтверждаются и словами современого событиям гюйсеновского «Журнала» за 1704 г.:

«Апреля в 1 день, т.е. в неделю входа в Иерусалим, было в С.-Петербурге освящение новопостроенной церкви во имя апостола Петра, с обыкновенными церемониями» 309).

Еще одно свидетельство того, что 29 июня 1703 г. митрополит Иов не был на Неве находим мы в его письме к Меншикову, опубликованном в приложении к упомянутой выше статье Иллариона Чистовича.

Примерно в середине августа Иов пишет Александру Даниловичу из Новгорода в Петербург:

«Изволил благоприятство твое приказному дому софийского Савве Боровитину говорить, чтоб мне быти на тезоименитстве благочестивейшаго нашего Монарха, великаго Государя царя и великаго князя Петра Алексеевича, всея великия и малыя и белыя России самодержца, ко дню ж первоверховных апостолов Петра и Павла.
И аз убогий издавна со усердным моим желанием хотел видети тое богодарованный град, иже чрез труд и богомудрый разум даровавшеся всесветлому Государю нашему, царю и великому князю Петру Алексеевичу; ...но грех моих ради ныне постигне мя лютая болезнь: уже тому шестая неделя мене грешного мучить чрез день огневица лютая, тому же кашель, рвота и тоска несказанная, о чем премногим духовным и мирским начальствующим в великом Новеграде ведомо, но не вем — чего ради, в час твоего приказания, он Савва о болезни моей не донес тебе, господину.
И сего ради к тому числу моему нищему присутствию несть возможно быти никоторым образом» 310).

Изображение
Питер Пикарт. Фрагмент гравюры 1704 г. «Санкт-Петербург».
Церковь Петра и Павла изображена здесь без пристроек (приделов) и шпилей на них.
Виден царский штандарт над крепостным Государевым бастионом.


Изображение
Фрагмент шведского «Плана и основания форта и города Санкт-Петербурга...»,
на котором над пристройкой к Петропавловской церкви уже виден шпиль.
Это лишний раз подчеркивает, что шведский «План...» сделан был явно позже пикартовского офорта.


Послание это интересно тем, что ясно дает понять: Петр и Меншиков собирались 29 июня 1703 г. освятить «новопостроенную» крепость и, вероятнее всего, заложить Петропавловскую церковь в присутствии митрополита Иова.

Но Иов был болен — и на Неве появился лишь через год.

Итак, подведем краткий итог сказанному о дне 29 июня.

Головин, напомню, сообщал Готовцеву о том, что «город» — то есть, конечно, крепость — был «назван в самый Петров день, — Петрополь».

Гюйсен же говорит просто о празднике и «банкете» — без упоминания о «закладке», «освящении» или «наименовании».

Петров утверждал, что в этот день совершена была закладка — как самой Санктпетербургской крепости, так и освященного Иовом Петропавловского собора.

Голицын пишет об «освящении» новой крепости, а также об «окрещении» ее Санкт-Петербургом.

В этом отношении любопытно оценить сегодня и слова Григория Немирова из его книги «Троицкий собор, что на Петербургской стороне...»:

«29 Июня 1703 г., в Петров день и тезоименитство Государя, и освящения „новопостроенной крепости“, была заложена в ней церковь во имя апостолов Петра и Павла, освященная, однако, лишь в 1704 г.
...Несомненое свидетельство о том, что 29 Июня происходило освящение крепости С.-Петербург, находится в письме Головина к Готовцеву» 311).

Мы, однако, помним, что Головин писал Готовцеву несколько об ином событии: не об «освящении» крепости, а об ее «наименовании». Разница есть.

Так что Немиров, с одной стороны, прав, говоря об освящении церкви лишь в 1704 г. Но безоговорочно заявляя об «освящении крепости» и — именно в этот день! — «закладке» церкви, он опирается лишь на силу «традиционно принимаемых» фактов, которые безусловно ни одним из известных нам документов не подтверждаются.

Так что же именно произошло 29 июня на Заячьем?

Документы говорят: был праздник с обычным — «звычайным» — весельем (по Гюйсену); на нем — в окружении всех светских и армейских чинов — был, естественно, царь Петр: он, вероятнее всего, собирался в этот день и освятить крепость, и, допускаю, заложить Петропавловскую церковь в высоком присутствии митрополита Иова, увы, заболевшего (по письму самого митрополита), так что его на этом празднестве заменило «набоженство», то есть полковые священники (по Гюйсену), — и во время этого праздника город получил официальное имя (по Головину).

Ни о чем другом документы нам не сообщают.

Поэтому будем — во имя исторической истины — безоговорочно помнить, в частности, о том, что 29 июня 1703 г. как дата закладки Петропавловской церкви есть число сугубо условное, выводимое путем логическим, как наиболее вероятное и в силу того — достоверное, однако строгого исторического документального базиса не имеющее...

* * *

Изображение
Никита Кирсанов (?).
Изображение Петропавловской церкви в изданной Василием Рубаном книге Андрея Богданова «Описание Санктпетербурга...»
На гравюре — справа от церкви Петра и Павла — видна Троицкая церковь на Городовом острове. Это означает, что гравер изобразил Петропавловскую церковь в том виде, который она имела уже к 1710 г.


События 29 июня завершу сообщением о том, что в Москву в этот день прибыл чрезвычайный посланник Августа II Сильного, саксонский камергер Вольф Николай Фридрих Вицлебен.

В скором времени Вицлебен появится в Шлотбурге, где будет вести долгие переговоры о подписании союзного договора между Петром I и королем и курфюрстом Августом.

30 июня на Неве принято было упоминавшееся ранее письмо Стрешнева, посланное из Москвы восемью днями ранее.

На нем стояла знаменательная помета:

«Принято с почты в Санкт-Питербурхе июня 30 день 1703-го» 312).

Тем самым ясно обозначился своеобразный водораздел между письмом Апраксина, полученным 28 июня «в новозастроенной крепости» — и письмом Стрешнева, полученным 30 июня уже «в Санкт-Питербурхе»: крепость обрела свое имя!

На этом хронику июня, непосредственно относящуюся к молодому Санкт-Петербургу и его окрестностям, я завершаю.

Несомненно, кульминационным моментом всего июня стало получение новостроящейся на Заячьем острове крепости своего имени — появление в дельте Невы нового российского топонима.

Санктпетербургская крепость сооружена была всего за четыре с половиной месяца: с 16 мая по 1 октября 1703 г.


В июне завершилась первая треть этого срока.

Была отработана методика и техника строительства.

На ряжевой основе вырос уже первый бастион — Меншиков.

Он одевался снаружи дерном.

При нем построены были солдатские казармы, уже обшивавшиеся изнутри крепости тесом (об употреблении пил в начальную пору строительства мы сведений не имеем).

Теперь наступала очередь следующих бастионов — Государева, Зотова, Головкина, Нарышкина и Трубецкого.

События июля были в жизни города не менее напряженными — и заслуживают своего рассказа.

_______________
1 Петр имеет в виду овладение Котлином.
2 «Фаски», «фасы» — обращенные к полю стены бастионов, или болверков — выдвинутых вперед участков главного вала крепости.
3 «Куртины» — стены, соединяющие два бастиона.
4 «Болверки» — выступы в укреплении, образованные изломом линий вала и рва.
5 Петр имеет в виду старую Ямскую крепость.
6 Речь, видимо, шла о Паткуле.
7 «С Петра Поворота солнце поворачивает на зиму, а лето — на жары».
8 Речь шла о шведе, которого у нас называли Иоганном Васманом, взятом в плен еще в 1700 г.
9 То есть на Лодейную пристань с Сясьской верфи.
10 Успение в 1703 г. приходилось на 15 июля.
11 То есть об обмене пленными, что и побудило царя вытребовать из Москвы поручика Иоганна Васмана.
12 То есть интернированного шведского посланника Томаса Книпперкрона.
13 Имеется в виду посольство Вицлебена.
14 Это — единственное документальное свидетельство об увеличении эскадры фон Нумерса.
15 Здесь Пекарский ссылался на сообщение H. G[erkens’а] из его «Точного известия о... крепости и городе Санкт-Петербург...»:
«...достойно удивления, что несмотря на столь великое множество людей, землю для крепости (как мне достоверно сообщили) подносили лишь в полах одежды, или же на плечах в маленьких рогожных мешках. Такое я еще и сам видел и наблюдал в бытность мою там» 284).
16 «Ряжи» — это срубы, заполняемые глиной или камнем.
17 «Обруб» — сруб с бревенчатой или дощатой покрышкой для защиты от размыва.
18 Мы помним об этом из инструкции Петра I Шереметеву от 5 июня относительно укрепления Ямской крепости.
19 «Набоженство» в данном случае — полковые священники, имена которых известны нам из письма новгородского митрополита Иова, посланного им из Новгорода поехавшему в Шлиссельбург Емельяну Игнатьевичу Украинцеву еще 8 марта 1703 г.:
«По приказу Александра Даниловича [Меншикова], по твоему же ко мне отписанию, в Шлютельбурх соборного диакона Ивана Максимова, дьячка Никиту Игнатьева, пономаря Григория Васильева с ними же в молитвенные храмы пресвятыя Девы Богородицы чистаго Ея благовещения и святаго пророка и крестителя Господа Иоанна Предтечи, по два освященные антиминса в церковь, также кадило, блюда, водоносик укропной и два ковша сребреные послах в здравой целости» 288).
20 Какого «плана»? кем «разбитого»? когда? и зачем «выбирать» Заячий островок, если на нем уже «разбит» некий «план»? Полная невнятица...
21 Обратите внимание, как гюйсеновские «казармы» превращаются в некую «залу»! Откуда опять-таки у Петрова все эти подробности? Неизвестно!
22 Итак, «зала» уже превратилась в «галерею»...
23 Каких именно «рабочих» имеет в виду автор? Каких «землекопов»? Ладно уж — «поселяне» с «солдатами» — именно они, видимо, и были теми «подкопщиками», о которых в свое время напишут «Ведомости». Но ни о каких конкретных «рабочих» и «землекопах» мы ничего в этот период строительства не знаем.
Я не говорю уж о чрезвычайном «демократизме» царя Петра, который, по Петрову, собирает на «банкет» в первую очередь простолюдинов...
24 Автор словно бы не знает, что «разбивать палатку» для богослужения не было надобности, ибо «походная церковь» и отправляла службы именно в палатке; а кроме того, не напоминают ли вам все подробности этого описания строки из нелюбезной Петрову рукописи «О зачатии и здании...»?
25 Нет, зря все же барон Гюйсен употребил в своем сообщении слово «банкет», разбудив буйную фантазию Петра Николаевича, незамедлительно обратившегося от гипотетических событий XVIII столетия к повседневности века XIX...
26 «Узнав» — от кого? от беллетриста средней руки Петра Петрова?
27 Здесь и далее слова в цитате выделены автором.
28 Читатель решит, наверное, что автор — пусть и путанно, и стилистически темно — решил-таки воздать должное тому, что совершилось на Заячьм 16 мая? Ничего подобного!
29 Что бы должны означать эти «линии», этот «ров»?
30 Тут Предтеченский не совсем прав, ибо на этом письме (мы в свое время встретимся с ним) — другая дата: «От Петрополя июля в 13 день 1703» (См. примеч. 292).

Изображение

#12 Пользователь офлайн   Александр Кас 

  • Магистр Клуба
  • Перейти к галерее
  • Вставить ник
  • Цитировать
  • Раскрыть информацию
  • Группа: Админ
  • Сообщений: 11 715
  • Регистрация: 13 Март 11
  • История, политика, дача, спорт, туризм
  • Пол:
    Мужчина
  • ГородМосква

Отправлено 11 Апрель 2013 - 17:11

X. Что происходило на Неве и вокруг нее в июле 1703-го

1 июля к Петру I обратился приехавший на Неву серб, уроженец города Рагузы, — он теперь именуется Дубровником — купец, которого впоследствии в России стали называть Саввой Лукичом Владиславичем-Рагузинском (второе прозвище — по месту рождения). «Илирийский шляхтич», как именовали его в официальных документах, Савва Владиславич просил царя Петра о разрешении вести свободную торговлю привозимыми из Рагузской республики товарами.

Царь в тот же день сообщал в письме к Апраксину:

«Говорил мне Сава Рагузинский, чтоб сделать гребных несколько судов, на которых бы возможно возить товары с кораблей в Азов, потому что-де в тихую погоду великий убыток торговым бывает в замедлении: и ты изволь, сделав, послать в Азов, понеже говорил, чтоб за деньги выгружать, а не даром.
Из Санктпитербурха, в 1 д. июля 1703» 313).

Между прочим, это письмо царя — первое, помеченное: «Из Питербурха».

К слову, автор книги «Птенцы гнезда Петрова» Николай Павленко не прав, когда утверждает, что Владиславич виделся с царем Петром в Шлиссельбурге: царь в этот день был не у истока Невы, а в ее устье.

Да и в жалованной грамоте на торговлю, полученной Саввой Владиславичем через несколько дней, место вручения этой грамоты указано точно:

«Дана сия наша... жалованная грамота в нашем Царского Величества воинском походе при Шлотбурхе, лета от Рождества Христова... 1703-го, месяца июля 6-го дня» 314).

Эти переговоры Петра I со Владиславичем-Рагузинским — первые в истории Санкт-Петербурга, касающиеся международных торговых связей России с европейскими странами.

В начале же июля царь Петр наложил свои резолюции на полученных в прошлом месяце докладах гетмана Мазепы и губернатора Ивана Толстого, а также выразил соболезнование императору Священной Римской Империи Леопольду в связи с кончиной его дочери.

Царь также сочинил послание — изложенное от имени генерал-фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева, чрезвычайно любопытное и вскрывающее красочные подробности военно-дипломатических переговоров той поры, — обращенное к нарвскому коменданту генерал-майору Хеннингу Рудольфу Горну по поводу картеля, то есть обмена пленными.

Напомню, что царь в свое время сообщал об этом обмене Тихону Стрешневу, веля своему «военному министру» выслать из Москвы на Неву шведа — поручика, именуемого Иоганном Васманом:

«Письмо ваше, господина коменданта, в прошедшем мае писанное, выразумел желание ваше, дабы порутчик Яган Васман 1 был освобожден без всякого размена, причину дая, что оный послан в мирное время и тамо задержан. О чем я тотчас писал в Москву к правительствующим господам, дабы оной ко мне прислан был, которой по тому письму прислан сюда.
О котором объявляю 2, что, кроме размена, отпустить его отнюдь невозможно, ибо в прошедшем 1700 году послан был из Новгорода порутчик Павел Веревкин да подьячей Федор с писмом в Нарву к вашей милости, которой там також задержан. И ныне могут оныя задержанныя друг на друга обменены быть.
О барабанщике же отнюдь не сведом, и мню: разве попался Татарам или Калмыкам, которые и своим небезобидны суть 3.
Еще предлагаю господину генералу, дабы уведомил нас, будет ли конечно сего лета учинен картель или нет, ибо, когда уведомились оных сродники, зело мне докучают о сем, чтоб им ведать» 315).

Договориться о картеле с Горном не удалось.

И Отто Васман, и Юрья Яганов остались в русском плену, хотя переписка о них с Горном длилась еще на протяжении целого года...

5 июля в Москве вышел № 21 «Ведомостей», открывавшийся следующим сообщением «из Шлотбурга» от 19 июня:

«Нынешнего июня в 19 день, неприятелские люди конницы и пехоты неколико тысящь приходили к обозу господина фелт маршалка, и за Божиею помощию фель маршалк с московскими войски, тех неприятелей пехоту всю побили и потопили, а конницу гнали до самого Ругодева [Нарвы], которых отсталые разбежався скрылись во рвы ругодевские» 316).

Нет сомнения, что именно об этом деле шла речь в донесении резидента Оттона Плейера в Вену от 17 июля.

В этом его письме есть и еще ряд интересных сведений о событиях в шлотбургском лагере. Они относятся к персоне, упомянутой Плейером еще в феврале 1703 г., а действие их происходило, видимо, в период от 1 до 7 июля.

Плейер писал:

«На этих днях генерал-лейтенант Корнберг, который выдает себя за человека, высоко ценимого Гессенским королевским домом и чуть ли не связанного с ним узами дружбы и о котором я... докладывал в различных предшествующих сообщениях, вернулся сюда [в Москву] из лагеря [при Шлотбурге] под охраной 12 человек.
После того, как он, прибыв в Москву, хвастался ничем иным как сотнями тысяч и миллионами своего имущества и множеством торговых кораблей, он не смог получить достаточного пенсиона, вынужден чуть ли не нищенствовать и уехать отсюда.
Так как он столь большой барин, что не мог довольствоваться обычным генеральским жалованьем, тут ожидают другого генерал-фельдмаршал-лейтенанта (должность, на которую он претендует) из Вены. Хотя он и был отпущен, однако не через Польшу или Лифляндию, а через Архангельск, чтобы отправиться туда, откуда прибыл, на своих кораблях, на которых у него такие огромные богатства.
Когда он под конец ходил по лагерю, а царь часто беседовал с г. фон Паткулем наедине, Корнберг все время подслушивал за палаткой.
Царь, узнав об этом, запретил ему являться ко двору, однако он пошел к царю и сказал ему, что Паткуль мошенник и разное другое.
Царь пересказал это Паткулю — и тот попросил царя либо наказать Корнберга, либо позволить ему, Паткулю, самому получить у него сатисфакцию. Царь разрешил это, но не оружием, а кулаками и бранью.
Тогда г. фон Паткуль приказал нескольким офицерам позвать генерала к себе, а когда тот не пожелал придти, он подстерег его в лагере в проходе между палатками и надавал ему затрещин, разбранил его и передал для дальнейшего наказания своим конюхам, которые и сделали все, что могли.
Здесь говорят... что фаворит Александр... схватил в лагере царского наследника за волосы и повалил его на землю, а царь ничего на это не сказал, так что теперь говорят, что он [Александр Меншиков] околдовал царя, и хотят его [Александра] убить» 317).

Разумеется, слухи есть слухи, и воспринимать их как достоверное историческое сведение не стоит, однако приведенный Плейером слух интересен тем, что он в ту пору существовал — и в этом отношении вполне историчен.

7 июля произошло событие, сыгравшее в истории строившегося тогда Санкт-Петербурга заметную роль: сухопутное сражение, в котором принял участие сам царь Петр (то есть к успешному его морскому предприятию в ночь с 6 на 7 мая присовокупилась и военная акция на территории Карельского перешейка).

По заведенному порядку царь через пять дней уведомил об этом событии многих своих вельмож и сподвижников.

Приведу в качестве примера известительное письмо к «князю-кесарю» Федору Юрьевичу Ромодановскому:

«Mein henadihsta her.
Извествую вашей милости, что в 7 день сего месяца ходили мы с генералом господином Чамберсом 4 (у которого под командою было 4 полка коных и 2 пеших) на генерала Краниорта 5.
И на утрее в 8 часу пришел к жестокой переправе, где вышепоименованный генерал стоял, когда генерал наш послал полковника Рена 6 с полком драгунским, который, по жестоком огню, мостом и переправою овладел, что неприятель видя (который непрестанно из 13 пушек стрелял по наших) наших дерзновение, тотчас пушки назад послал, а сам стал уступать назад.
Потом и прочие полки перебрались. Но понеже дорога была зело тесная, того для отнюдь фрунтом стать было немочно. И тако тем узким местом шли версты с две.
Потом, когда пришло поле, тогда наши драгуны сели на лошади, а неприятель тем временем ушел на гору; но когда исправились наши, тотчас пошли конные, а за ними пехота. А неприятель стал всем фрунтом на горе, и дождался, дал бой фрунт на фрунт.
Но когда пехота наша показалась из-за конницы, тогда неприятель тотчас побежал в лес; которого наши гнали до самого лесу, где зело много порубили, понеже солдаты брать живьем не хотели.
Сей бой начат и счастливо совершен (за что да будет хвала Победыдавцу!) только с едиными четырьмя полки; а пехота не могла поспеть, хотя зело трудилися, також и пушки.
На сем бою побито неприятелей с 1 000 человек (меж которыми зело много знатных офицеров), а подлинно знать невозможно, потому что много раненые тяжелыми ранами, разбежався по лесам, померли, а знатных увозили. О чем впредь время покажет.
А с нашей стороны убито 32 человека, да ранено 115 человек.
Из Санктпитербурха в 12 день июля 1703.
Piter» 318).

Ряд подробностей о деле на реке Сестре содержится в донесении резидента Плейера в Вену от 12 августа:

«Что же касается русских военых операций, то... шведский генерал Кронгиорт собрал 6 800 человек и хотел прикрыть местность у Выборга и Кексгольма; он занимал очень выгодную позицию, где перед ним протекала глубокая река, однако русские, насчитывавшие всего 6 000 человек, невзирая на реку и трясину, преодолели всякое сопротивление, бросились в атаку и после короткого сражения со шпагами в руках нанесли шведам полное поражение.
У Русских убито только 30 человек и ранено около 300, а у шведов 1 500 убитых, 400 попавших в плен, 27 офицеров, среди которых некоторые — из знатных семей, и потеряны орудия.
Это известие прислал также некоторым господам царь, написав его собственноручно.
Эта акция ценится здесь тем выше, что у русских было на 800 человек меньше, чем у врага, который занимал укрепленную и выгодную позицию — и все-таки был разбит.
Русских вел и командовал ими его царское величество собственной персоной, который до сражения был капитаном, но затем командовал как генерал 7. Однако тайный советник Паткуль потом укорял его, напоминая, что он, как и всякий другой человек, смертен, и что самая маленькая пуля, которая может убить любого мушкетера, сделает то же самое и с ним, а гибель его